на берег, он схватил автомат и, на бегу срывая предохранитель, заорал:
– «Этот день Побе-э-эды! Порохом пропах!»
Выстрел.
Там, на кордоне, всполошились.
«Ну еще бы!»
– «Это пра-а-а-здник! С сединою на висках!»
Еще выстрел.
Он вдруг забыл слова-, но не растерялся – начал заново:
– «Этот День Побе-э-э-ды!»
Он увидел, как качаются кусты, и побежал к ним.
«Добежать бы до полянки – чтобы они меня хорошо видели!»
Прямо перед кустами была небольшая полянка. Ластычев выбежал на середину, отсоединил магазин от автомата и развел руки в стороны: в правой – оружие, в левой – пустой рожок.
– Я здесь, я здесь!
– Бросай оружие! – раздалось из кустов.
– Конечно, конечно.
Он демонстративно откинул автомат и рожок и уселся на землю, скрестив ноги по-турецки.
Шевеление в кустах прекратилось. Затем – спустя какое-то время, по прикидкам Ластычева выходило, что не меньше минуты – с разных сторон кустов, на расстоянии двадцати метров друг от друга, появились два солдата в голубых беретах. – Они медленно двинулись к комбату.
«Молодцы! Грамотно! Кто-то остался в кустах, сидит по центру и держит меня на прицеле. Главное – не дергаться!»
Он поднял руки:
– Ребята, у меня ничего нет.
Ластычев отметил, что бойцы действуют правильно – не перекрывают линию огня и держат оружие наготове.
– Вот я и говорю: пошел за грибами, а патроны кончились. С вами такого ни разу не бывало?
Один из солдат, здоровенный парень («метра два, никак не меньше») подошел к Ластычеву. Второй стоял в пяти метрах и держал комбата на мушке.
Ластычев увидел, как здоровый снимает палец с курка. «Сейчас... Расслабься... Просто замри... Отключи рефлексы...
Представь, что ты лежишь на диване и готовишься увидеть сладкий сон...»
Парень отвел глаза и мотнул головой за спину Ластычева:
– Ты что, не один?
«В этом месте мне полагается обернуться. И, может быть, пустить слюнку – для убедительности».
Он улыбнулся. Кивнул. И обернулся, подставляя незащищенный затылок.
Так и было. Он почти ничего не почувствовал. Удар – и он уже лежал, уткнувшись лицом в траву.
Шоссе Таруса – Калуга. Деревня Черкасова. Мезенцев издалека заметил угольно-черный «Урал», стоявший на обочине.
– Конечная. Мы у цели, – зловеще сказал он, и Соловьев подумал, что меньше всего он хотел бы сейчас находиться там, где находится – в кабине огромного трактора, рядом с этим сумасшедшим, выдающим себя за капитана спецназа.
– Держись, – крикнул Мезенцев и направил трактор прямо на мотоцикл.
Байк скрылся за обрезом двигателя, еще мгновение – и трактор тряхнуло. Соловьев машинально обернулся и через разбитое заднее стекло увидел лежащий на дороге мотоцикл. Точнее, то, что когда-то было мотоциклом, – сейчас это была просто груда металлолома.
– Я же знал, что догоню.
Соловьев понимал, что Мезенцев разговаривал сам с собой... или с кем-то еще, но не с ним. И еще он понимал, что, наверное, в этом и заключается его единственный шанс – убежать при первой же возможности, когда капитан (он продолжал называть его капитаном) хотя бы ненадолго отвлечется. Надо только выбрать момент.
– Эй! – Мезенцев больно толкнул его локтем в бок. – Не спи! Смотри по сторонам, мы должны их найти!
– Кого? – Соловьев готов был найти кого угодно, лишь бы капитан забыл о нем.
– Не прикидывайся дураком! Ты и так не очень умно выглядишь. Тех двоих, которые приехали на мотоцикле!
– А-а-а... Конечно. Сейчас.
Они разделились: Мезенцев смотрел на те дома, что стояли слева от шоссе, а Соловьев разглядывал правые.
Это он заметил Джорджа: на крыльце мелькнула мужская фигура. Человек замедлился на несколько мгновений, словно хотел рассмотреть то, что находилось внутри дома. Услышав рев дизеля, он спрыгнул с крыльца, но было уже поздно.
– Вон там! Я видел его! – показывал Соловьев.
– Заткнись! – рявкнул Мезенцев и повернул руль.
Перед оградой они остановились. Мезенцев заглушил двигатель, взял ружье и спрыгнул на траву. Соловьев, придерживая фотоаппарат, полез было следом, но капитан остановил его:
– Сиди на месте!
– Но я...
Мезенцев