и сиди тихо. У меня приказ, понимаешь? Вот и все.
– «Приказ», – передразнил его обходчик. – Про приказ мне рассказывать не надо. Ты небось еще бабы-то голой не видел, когда я присягу принимал. Что такое приказ, я в курсе. Ты лучше скажи, что происходит?
Ларионов покачал головой. То ли он сам не знал, то ли... То ли выполнял другой приказ: хранить секретность.
– Ну ладно.
Что-то в бывшем комбате (что-то гражданское, наносное, словно ил на дне ручья) пробовало возразить: мол, как же это так? Что я теперь, прокаженный? Ты же сам переступал эту ГРАНИЦУ, и ничего страшного не случилось? Но другая, военная часть сознания, глубоко погребенная под алкогольной пылью, все еще была живой и твердой. «Приказ есть приказ». Точнее не скажешь. Это такая штука... Ее не надо обдумывать– только выполнять.
– Слушай, майор... У тебя курить есть? Боюсь, уши распухнут, а ты мне в Ферзиково ходить не разрешаешь.
Через тонкую просвечивающую ткань он видел, что в нагрудном кармане у Ларионова лежали «LD», хорошие дорогие сигареты, по десять рублей пачка. Ровно половина бутылки самогона. Забытая роскошь.
– Сейчас... – Ларионов отвернулся, подошел к машине. Что-то сказал милиционерам и вернулся с начатой пачкой «Примы».
– На! Иди в дом и сиди тихо, не мешай.
Ластычев протянул руку за сигаретами. Почерневшая мозолистая рука зависла над палкой шлагбаума, выкрашенной в бело-красные полосы. Она застыла на мгновение, нерешительно перебирая пальцами.
– Отставить! – вдруг громко скомандовал Ластычев. Ларионов от неожиданности вздрогнул. Ластычев убрал руку и, словно желая надежно оградить себя от искушения, спрятал ее за спину. Он со скучающим видом задрал голову. – Солнце сегодня такое... Опасное. Ты бы надел фуражку, майор, а то, глядишь, вырастет на лбу что-нибудь. Член, например. Будешь похож на танк.
Он четко развернулся через левое плечо, отравленные дешевым пойлом мышцы едва не подвели – он слегка покачнулся, но тут же поймал равновесие и направился к избушке.
– Эй! – окликнул Ларионов. – Сигареты-то возьми!
– Да пошел ты... – не оборачиваясь, бросил на ходу комбат. Он сошел с асфальта в густую мягкую траву, она приятно щекотала голые лодыжки.
Ларионов пожал плечами и вернулся к машине.


* * *

Одиннадцать часов сорок пять минут. Тринадцатый кило метр шоссе Таруса – Калуга.

Мезенцев склонился над субтильным белобрысым парнишкой и еще раз ударил его по щеке.
«Малахольный какой-то! Сам же на меня наткнулся, что-то вскрикнул и – брык! С копыт долой! Не убился бы».
Он повернул голову парня, осмотрел. На затылке крови не было, только проступала здоровенная шишка. Значит, все в порядке.
Мезенцев бежал быстро, размашисто. Не трусцой, топая всей ступней, а как бегают атлеты – «заряжая» ахиллово сухожилие, приходя точно на носок и носком же отталкиваясь.
Кроссовки, хоть и были не фирменными, а так – дешевая китайская подделка, но тем не менее хорошо держали ногу. Он бежал и не чувствовал усталости. Сердце и легкие позволяли поддерживать высокий темп, а мышцы провоцировали: «Может, прибавим, а?» Но Мезенцев считал, что прибавлять не стоит. Кто знает, сколько ему еще бежать? Километр? Два? Десять?
Большого значения это не имело. В него словно вливалась какая-то странная сила, которую он никак не мог израсходовать.
Он вспомнил старую загадку, весьма остроумную и непростую: «Что это такое? Чем больше из нее берешь, тем больше она становится?»
В первый раз, когда он услышал эту загадку (не припомнить от кого), долго ломал себе голову, прикидывая, как это может быть. Что же это такое, противоречащее закону сохранения массы веществ?
Ответ оказался простым и изящным. Яма.
Теперь он знал еще один ответ. Его сила стала похожей на яму. И чем больше он ее тратил, тем больше она становилась. Парадокс?
Сейчас это казалось ему вполне естественным.
Он занес ладонь. Впрочем, новый закон, вступивший в действие совсем недавно, не следовало распространять на белобрысого парнишку. «Иначе я не только не верну его в чувство, но и выбью остатки мозгов.