происходящее с несвойственной его возрасту серьезностью. В то время как Рене боялся находиться в присутствии своего изувеченного отца, Жиль отказывался уходить из его комнаты и оставался рядом даже в самые тяжелые моменты. Он заявил, что желает быть с ним, когда лекари снимали повязки и накладывали свежие, обработав предварительно раны мазями. Когда другие покидали Ги де Лаваля, чтобы оказаться поближе к Жану де Краону, Жиль сидел у постели отца.
Я, знавшая его очень хорошо, возможно, единственная заметила, что благородная верность сына отцу приправлена пугавшим меня восторгом. И, несмотря на нежную терпимость и оправдание его поведения юношеским непониманием серьезности положения, я испытывала беспокойство.
– Мальчика слишком возбуждает это страшное зрелище, и я опасаюсь за его душу, – сказала я Этьену.– Повитуха жалуется, что он мешает ей обрабатывать рану и норовит прикоснуться к кровоточащему месту, когда она накладывает повязку.
Мне становилось не по себе, когда я видела такое нездоровое любопытство в столь юном существе, коему не пристало обращать внимание на подобные вещи. Все дамы в замке осуждали леди Мари де Краон – правда, у нее за спиной, – словно она была виновна в необычных наклонностях сына. Правда, это продолжалось до тех пор, пока она сама не скончалась, неожиданно и без всякой причины, через месяц после мужа. И тогда она стала святой, а я, его нянька, – чудовищем, испортившим ее сына.
Неожиданно я опомнилась и поняла, что остановилась на дороге посреди леса. Мне стало интересно, сколько времени я так простояла. Сухой хрустальный шорох листьев и тихий шепот ветра заставили меня вздрогнуть и прогнали печальные воспоминания. В голове у меня метались образы кровожадного кабана – он машет головой с длинным рылом и смертоносными клыками, острые раздвоенные копыта, способные легко разорвать человеческую плоть, роют землю.
Шорох листьев, треск сучьев, звуки у меня за спиной, среди деревьев...
– Я ей говорил, чтобы она отправила за покупками кого-нибудь помоложе.
Вот что скажет его преосвященство, когда они наткнутся на мое растерзанное тело.
– Ей следовало позволить брату Демьену пойти с ней. Но она ничего не желала слушать. Жильметта никогда никого не слушает.
Мысли о том, как он будет наслаждаться своей правотой, помогли мне вспомнить, что у меня есть ноги, так что вскоре я вышла на небольшой участок дороги, где деревьев было меньше, а сквозь ветви пробивалось солнце. Я немного отдохнула, наслаждаясь благословенным светом и безопасностью, пока сердце не перестало отчаянно колотиться в груди, а дыхание не успокоилось. Тогда я с новой энергией зашагала дальше.
Солнце уже стояло довольно высоко, когда я наконец вышла из леса на открытый луг перед Машекулем. Впереди виднелась рыночная площадь, где уже давно кипела жизнь и где я смогу почувствовать себя в полной безопасности в толпе людей: крестьян, ремесленников и булочников, предлагающих свои товары, женщин, торгующихся за более приемлемую цену, а также редких шлюх, коих я не должна замечать. Пробираться по грязи, чтобы купить кусок мыла и отстирать подол платья, – бессмысленное занятие, но ему время от времени предаются все женщины, исключая тех, кто принадлежит к знатным семьям.
Женщины останавливаются посплетничать под каким-нибудь открытым окном или у прилавка, а еще чаще около общественного колодца. Глядя на эти мирные картины, я нередко начинала жалеть о днях, оставшихся в прошлом, когда и мне было что рассказать о себе: мужья, сыновья, интриги в замке.
Я отругала себя за глупые заблуждения. После стольких лет затворничества я давно лишилась способности просто разговаривать с другими людьми. Я остановилась в полном одиночестве среди высокой травы. Вокруг никого не было, и я сняла покров и вынула заколки из волос. Они тут же окутали мою спину волной цвета штормовых облаков. Я откинула голову назад и закрыла глаза.
– Ах, Жильметта, твои волосы... Глядя на них, птицы начинают петь...– говорил мне муж.
Я открыла глаза и увидела не певчих птиц – над головой