тебя рядом.
Он улыбнулся и обнял меня за плечи. Впрочем, улыбка почти сразу погасла, уступив место печали.
– Матушка, мне нужно тебе кое в чем признаться. Мне редко доводилось видеть такую боль у него на лице.
– Я не говорил об этом, когда умер Мишель, – сказал он, – но должен признаться сейчас, что тогда меня посетили нехорошие мысли.
– Нехорошие мысли? Я не понимаю.
– Я заподозрил кое-кого в этом преступлении, человека, о котором не должен был такого думать.
– Жан... Кого?
– Милорда Жиля.
– Тебе что-то известно о тех событиях, что-то, о чем ты никому не сказал? – едва слышно прошептала я.
– Ничего определенного. Но он странно вел себя после того, как это произошло, – я видел, что он радуется.
– Радуется? Он радовался, что Мишель умер?
– Думаю, да.
То же самое сказал Марсель.
– А теперь я спрошу тебя, почему ты ничего не сказал о твоих подозрениях?
– Матушка, я был тогда ребенком.
– Тебе исполнилось тринадцать, – возразила я.– Почти мужчина. Ты уже приступил к занятиям и начал готовиться к своей будущей жизни.
На его лице появилось выражение, похожее на стыд, но это не был стыд в чистом виде, скорее огорчение.
– Я не осмелился выступить против него. Кроме того, мы не слишком любили друг друга – особенно после того, что случилось с Мишелем. Мы даже разговаривали только в случае крайней необходимости.
– Но я видела, что вы держались друг с другом дружелюбно, даже когда исчез Мишель.
– Главным образом ради тебя, матушка. По молчаливому соглашению. Между нами не было настоящей дружбы, кроме той, что нам навязывали. А к тому времени, когда наши дороги разошлись, между нами возникло нечто вроде ненависти. Я часто спрашиваю себя, не устроил ли мне милорд такое великолепное назначение в Авиньон, чтобы купить мое молчание. Или потому что он чувствовал свою вину. Я была потрясена.
– Он не знает, что такое вина, – сказала я.– По крайней мере, не знал до последнего времени.
Он с подозрением прищурился.
– А откуда ты знаешь, что он чувствует или не чувствует в последнее время?
– Я с ним разговаривала. И написала тебе об этом в письме несколько дней назад.
– Видимо, мы с ним разминулись в пути. Я его не получил.
Скамейка была слишком жесткой, я поднялась и принялась расхаживать взад и вперед.
– Несколько дней назад, вечером, я навестила его в апартаментах, где его содержат. Здесь, во дворце. Только никому про это не говори, Жан, – попросила я.– Особенно его преосвященству.
По выражению, появившемуся у него на лице, я видела, что он дает свое согласие без особого удовольствия.
– Наверное, он страшно зол на тебя за ту роль, которую ты сыграла в этом деле.
– Он ничего не знает и никогда не узнает. Я передала все, что знала, его преосвященству, а он представил все так, будто инициатива исходила от него.
– Что-то мне не верится, что Жан де Малеструа станет добровольно признаваться в подобных вещах.
– Он сделал это не ради меня, а по приказу герцога Иоанна, который не захотел пачкать руки.– Я снова принялась расхаживать по проходу.– Меня удивит, если станет известно, что они заключили договор с самим Господом по поводу финала этого дела. Что же до гибели Мишеля... Ты меня смутил. В свое первое посещение милорда я о многом с ним беседовала, особенно об убийствах детей, и он признался, что действительно их совершил. Тогда я высказала ему свои подозрения относительно смерти Мишеля. Мой вопрос не застал его врасплох, и он все отрицал. Знаешь, я ему поверила. Он заявил, что любил его как брата и никогда не причинил бы ему вреда.
– Между матерями и сыновьями всегда существуют невысказанные вещи. Даже ложь. Вот почему я подозреваю, что он сказал тебе неправду.
– В таком случае он очень ловко врал. Я его вырастила и, уверяю тебя, прекрасно знаю, когда он говорит правду, а когда нет.
Когда Жан поднялся со скамьи, чтобы подойти ко мне, его коричневое облачение тихонько зашуршало, а кисточки пояса потянулись за ним и оставили четкий след в пыли. Он быстро отряхнул их и сказал:
– Должен признаться, я бы хотел взглянуть на