сходить в Машекуль, чтобы посоветоваться с врачом относительно состояния мужа. Это было как раз незадолго до ареста милорда Жиля – слухи о том, что у него серьезные неприятности, уже давно ходили, и мне стало любопытно, что происходит в доме Кау. Пару раз я пряталась в кустах неподалеку и наблюдала за господами и их слугами, и мне показалось, что все они ужасно нервничали.
Однажды я видела, как они нагрузили большую тачку пеплом, который выносили из дома. Его было так много, что он сыпался на землю, а молодой человек – стройный, точно девушка, – с трудом удерживал ее в равновесии. Я не знаю, куда они отвезли пепел, но, как только у меня появилась возможность, я подошла посмотреть, что просыпалось на землю. Когда я растерла пепел между пальцами, он показался мне жирным, а запах – Боже праведный, он не походил на обычный запах мяса, которое я готовила. Потом я нашла несколько грязных обломков и сдула с них пепел. Они оказались белыми, а когда я попробовала их на зуб, то решила, что это кость.
Только тут я поняла, что держу в руках и что попробовала на вкус, и меня затошнило. «Храни меня Боже, – подумала я, – это же человеческие кости – может быть, того красивого юного пажа». Я долго отплевывалась, пока не перестала ощущать неприятный вкус во рту.
Перрин Рондо показала, как она отплевывалась, прямо в часовне, а потом вдруг ее начало трясти, словно она неожиданно заболела. Несчастная дрожала, и мы видели только белки ее глаз.
И снова Жан де Малеструа начал подниматься, но прежде, чем он окончательно выпрямился, она взяла себя в руки.
– О милорды, прошу меня простить... У меня иногда случаются припадки, а когда я волнуюсь, это случается чаще.
Подозрительность и сочувствие смешались на лице Жана де Малеструа.
– Вы можете продолжать, мадам?
– Могу, милорд. Вскоре после этого я заметила возвращающихся слуг и потому поспешила в свое укрытие в густых кустах. Я боялась, потому что оказалась слишком близко от дома, но больше мне было негде спрятаться. Думаю, я находилась всего в двух шагах от месье Прелати, когда он вышел из дома с несколькими предметами в руках, я их очень хорошо рассмотрела. Среди них я увидела детскую рубашку, перепачканную кровью и еще чем-то. Он держал ее на вытянутых руках, и не удивительно, потому что даже я чувствовала запах – ужасный, гнилостный запах – и испугалась, что меня вытошнит. Но я сдержалась и внимательно посмотрела на рубашку, когда Прелати прошел мимо меня. Я была рада, что она не может разговаривать, – я бы не хотела знать, откуда на ней, прямо посередине, появился аккуратный разрез, измазанный кровью.
Я больше не слышала в тот день показаний свидетелей.
Жан де Малеструа оказался один в своем кабинете, когда я позже нашла его. Он смотрел на огонь одинокой свечи – и я увидела не блестящего дипломата, а простого служителя Господа, сидящего в полумраке и мучительно размышляющего над вопросами веры. Он подпирал голову обеими руками и тяжело дышал.
Я тихонько откашлялась, чтобы привлечь его внимание, но прошло несколько минут, прежде чем он перестал хмуриться и посмотрел на меня.
– Жильметта, – вздохнув, проговорил он, и я услышала в его голосе облегчение и теплоту.
– Я вас побеспокоила, ваше преосвященство?
– Я очень сильно встревожен.
– Может быть, вы хотите, чтобы я вас оставила...
– Нет, прошу вас... по правде говоря, я собирался послать за вами. Я устал от своих мыслей и рад вас слышать. Ваше общество доставит мне удовольствие. Меня уже тошнит от людей, с которыми я вынужден проводить время, включая и меня самого.
Он проводил время с плачущими свидетелями, повторяющими одну и ту же историю, и расчетливыми адвокатами, чья главная задача состояла в том, чтобы ублажить герцога Иоанна. А еще с суровыми писцами, ловящими каждое слово. Его окружали адвокаты, и прокуроры, и представители высшего общества, и всех лично интересовал исход суда. А ему на долю выпала тяжелая миссия принять решение от имени Господа. Я прекрасно понимала его тревогу.
Но мы оба знали, что все могло быть хуже.
–