оградить от нее мужа - а позиции-то сдавала я. Она, мерзавка, почуяла это и понемногу начала свою подрывную деятельность. То ластилась, то язвила и час за часом сеяла во мне сомнение: а есть ли вообще смысл в нашей акции? Она говорила, что мы сами себе не нравимся, вот и прикрылись идеей; что мы вообще ничего не понимаем: существует ведь обаяние, притягательность, сексапильность, в конце концов, - все, что привлекает в человеке куда сильнее, чем просто приятная наружность. Смеялась над нами: мы-де воюем с ветряными мельницами, красота, твердила, понятие относительное, критерии меняются, на смену устраненным красавицам придут другие, те, что сегодня не блещут, но в свою очередь станут неотразимыми, создав новые исключения из нормы.
«Франческа, - повторяла она мне, - ну что такое красота? Просто определенный тип лица, который по случайному совпадению нравится большинству, вот и все. Куда как интереснее искать красоту там, где ее никто не видит, - в необычном, непохожем, даже неприглядном. Насколько привлекательнее может быть несовершенство, чем скучная правильность черт! Лицо, от которого трудно оторвать глаз, - это же гармоничное сочетание недостатков!»
Эта очаровательная негодяйка сводила на нет значение внешности, а сама при этом была так хороша, попробуй тут не признать правоту ее доводов! Как она умела с улыбкой ужалить: «Ваше время ушло, смиритесь, дайте дорогу молодым.
Доживайте ваш век в ладу с собой, это лучше, чем лелеять свою обиду и упиваться ею».
С языка у нее не сходило ваше имя, она рассказывала, как вам хорошо вдвоем, как вы дивно подходите друг другу в постели, - у меня в голове мутилось от ревности. Меня она подкалывала по любому поводу, чего я только от нее не натерпелась: я-де старая развалина, и одышка у меня, и из-под мышек пахнет, и одета я чучело чучелом. Она называла меня «мой шарпей» - за мои веки, а еще - «мясная туша», из-за лишнего веса и красного лица. В сердцах переходила со мной на «ты», кричала: «От тебя воняет, как от телячьей печенки, фу, гадость какая!»
Боже мой! Я вам, Бенжамен, от души желаю никогда не стать ее врагом. До чего же острый у нее язычок, мне бы с самого начала ей рот кляпом заткнуть, на цепь ее посадить, как злую собаку. Что бы я ни делала, все было не по ней. Я выходила из себя, хлопала дверью, тогда она принималась плакать, а я возвращалась и просила прощения. «Вы ведь знаете, Франческа, я где-то даже люблю вас», - отвечала она.
И я пропускала мимо ушей «где-то даже», забывала все оскорбления, слышала только слово «люблю». Она вертела мной как хотела. С Жеромом мы отчаянно ссорились - кому сегодня отнести ей поднос, кому посидеть с ней после обеда. Она говорила моему мужу гадости обо мне, а при мне смешивала его с грязью. Я ослабила бдительность, у меня рука не поднималась рыться в ее вещах. Я едва сдерживалась, чтобы не схватить ее в объятия, не осыпать поцелуями. Захоти она только, и я бы тотчас же все бросила и начала новую жизнь с ней - где угодно.
Потом мы приехали в Париж, чтобы отобрать кандидаток. Мы скрывали от вас наше смятение, делали вид, что все в порядке. Нам на смену заступил Раймон. А Элен тем временем припрятала кое-какие инструменты, готовясь к побегу. Когда мы вернулись, она была очень мила, и мы с ней много выпили в тот вечер. Знала ли я, что делаю, или это была оплошность? Понятия не имею. Уходя от нее около полуночи, я плохо заперла дверь, задвинула засов только наполовину. Открыть его изнутри было проще простого. В три часа я почему-то испугалась - поздновато, конечно, - и поднялась к ней. Захожу, смотрю - лежит на кровати под одеялом. И так меня друг разобрало, была не была, думаю, Стейнер спит без задних ног - я скинула с себя все и нырнула в постель. Но вместо теплого, нежного тела Элен я обняла диванный валик! Птичка упорхнула! Я убить была готова - и ее за бегство, и себя за слабость. Просто невероятно, что мы нашли ее раньше, чем кто-либо другой. В ту ночь шел проливной дождь, наша беглянка поскользнулась на мокрой земле и вывихнула ногу. Она