трех. А потом свободна.
— Прости, родная. Я не знаю, сколько времени еще буду занят.
— Надолго ли ты в город? Я хочу побыть с тобой подольше. Ты не мог бы выкроить для меня время?
— Сейчас не могу. Но скоро освобожусь. Обещаю тебе.
Дженни положила голову ему на плечо, продолжая держаться за его руку, и они пошли дальше. Оба молчали. Калли не мог произнести тех слов, которые повторял в тюрьме по ночам; все, что он хотел ей сказать, стерлось из его памяти. Они свернули налево, на Семьдесят третью улицу и пошли к Центральному парку, он был прекрасен в осеннем уборе. Они сели на скамью напротив озера и изящной арки низкого мостика.
— Как твоя учеба? — спросил Калли, все еще не в силах произнести слов, которые так долго вынашивал в душе.
— Я получила поощрительную стипендию, — гордо сказала Дженни, все еще держа его за руку. — И я неплохо обеспечена, можешь за меня не беспокоиться. В этом кафе я работаю по уик-эндам и три вечера в неделю; здесь дают хорошие чаевые. По четвергам работаю в другом месте, и еще при театре колледжа. Я вполне обеспечиваю себя, папочка. Я такая же крепкая, как и ты. И упрямая. Помнишь, ты однажды мне сказал: «Никогда не сдавайся».
— Помню.
— Благодаря упрямству возникает выносливость, выносливость способствует выживанию. Я выжила, папочка.
Калли молча смотрел на спокойные воды озера. Под мостиком проплыли в лодке мужчина и женщина с двумя детьми. Он повернулся к Дженни и наконец заговорил о том, что было для него мучительнее всего.
— Смерть нашей мамы — большое горе. И я знаю, что никогда не смогу возместить тебе эту потерю. И я пойму тебя, если ты меня не простишь.
— Мне нечего тебе прощать, папочка. Тут нет твоей вины. Мама долгие годы страдала депрессией. Тебя часто не бывало дома, а потому ты не видел, в каком она состоянии.
— Нет, родная. Я глубоко виноват в случившемся и буду жить с бременем вины, день за днем.
— Ты ни в чем не виноват. Мама уже однажды пробовала совершить самоубийство.
Калли недоверчиво поглядел на нее.
— Да, да, папочка. Когда мы приехали из Москвы и ты начал много путешествовать.
— Я не знал об этом.
— Она просила ничего тебе не говорить. Однажды, вернувшись из школы, я обнаружила ее без сознания. Она приняла целую пачку снотворного. К счастью, я пришла вовремя. Я вызвала «скорую помощь», ее отвезли в больницу и откачали.
Калли смотрел на дочь, ошеломленный услышанным.
— Я помню, что у нее подолгу бывало плохое настроение, но она каждый раз выкарабкивалась.
— Дело обстояло гораздо хуже, чем тебе представлялось. Ей не хватило выдержки, папочка. Но в твоем присутствии мама всегда бодрилась, папочка; она умела скрывать свою тревогу.
— Я все еще думаю о ней. Все время, — после долгого молчания произнес Калли.
— И я тоже. Я все еще люблю ее и ужасно тоскую по ней, и всегда буду тосковать. И я благодарна судьбе за то, что она была у меня. Но любовь не ослепляет меня, я знаю, почему она покончила с собой, и не виню ни тебя, ни кого-либо другого.
Глаза Калли вновь наполнились слезами.
— Мне так стыдно, родная.
— Стыдно, папочка? Но тебе нечего стыдиться. То, что ты сделал, не имеет ничего общего с добром или злом. Это была политика, в худшем ее виде. Но ты выстоял, сдержал свою клятву, защитил друзей, чего они не сумели или не захотели для тебя сделать.
Калли постепенно успокаивался.
— Я никогда не подозревала, что ты работаешь в ЦРУ, пока тебя не вызвали на слушания в Конгрессе, — продолжала Дженни. — Знаешь ли ты это? Все время, пока мама и я жили с тобой в Москве, я думала, что ты тот, за кого ты себя выдавал: политический советник Государственного департамента.
— Так ты и должна была думать.
— Когда начался твой процесс и я узнала, чем ты на самом деле занимался, то стала гордиться тобой еще больше. Ты был моим героем, папочка. И до сих пор остаешься им.
Калли положил руку на плечо дочери, привлек ее к себе и нежно поцеловал в лоб.
— Тебе следовало бы остерегаться героев. Обычно они безрассудно храбры и не знают ни в чем меры. И в конце концов дорого за