ли ему сделать это до или после возвращения в Шарлоттсвиль, где его ждут кое-какие дела. Тихий внутренний голос, который он теперь презирал, посоветовал ему, взяв деньги, начать все заново. Изменить образ жизни, внешность, прекратить убийства и остаток своей жизни прожить спокойно и в роскоши. Но память упорно возвращала его к студенткам, намеченным им жертвам; желание довести до конца задуманное было непреодолимо. Особенно привлекала его скрипачка. В ней было необычайное простодушие, которое будило в нем инстинкты насильника.
С тех пор как месяц назад он приступил к серии убийств, желания, загнанные прежде в подсознание, обрели силу, справиться с которой он уже не мог. Эти желания значительно изменились с того далекого времени, когда все это началось как игра, без осознанного намерения убивать, и только впоследствии он начал выслеживать свои жертвы, выискивать тех, кто его возбуждал. Случалось, что он месяцами, а то и годами не испытывал этих желаний. Но после трехлетнего перерыва, когда его проверяли как перебежчика и он адаптировался к новой жизни, желания стали возвращаться гораздо чаше, чуть не еженедельно. И они стали гораздо отчетливее и сильнее, приобретали все большую интенсивность с каждым новым убийством. Теперь он научился распознавать их с самого начала, ощущал, как они завладевают им. Его начинал манить сумеречный мир. Все цвета приобретали особую яркость. Время замедляло свой бег. Кожа обретала необычную чувствительность. В его ум начинали вторгаться странные, сексуально заряженные, насыщенные жаждой убийства фантазии. Эти фантазии, обретая черты реальности, властно требовали осуществления. Так начинался новый цикл безудержного стремления к убийствам, а периоды облегчения и удовлетворения между убийствами становились все короче.
Эти циклы теперь никогда не сменялись бездействием после смерти жертвы. У него были видеопленки и сувениры: женские трусики, бюстгальтеры и другие вещи, снятые с его жертв; он даже хранил небольшой медальон, снятый им с самой первой жертвы, тридцать лет назад, в его родном поселке. Эти видеопленки и сувениры позволяли ему вновь и вновь переживать испытываемое при убийствах возбуждение, когда бы он ни пожелал. Воспоминания помогли ему выдержать трехлетний период бездействия, но они не могли заменить самих убийств, а только обостряли его инстинкт, побуждая все к новым и новым убийствам.
Он спокойно смотрел на океан, мысленно воспроизводя сцену жестокой расправы над Тамми. Он терпеливо раздевал и ласкал ее, а потом вдруг ударил головой о дверь машины. С такой силой, что она сразу же потеряла сознание. Он помнил все, до мельчайших подробностей. И сейчас он слышал, как она умоляла, плакала и кричала, когда он оттащил ее от машины, слышал ее последний, исполненный боли крик. И тут его мысли вернулись к только что увиденной им бегунье, он как будто воочию увидел ее перед собой. Пройдя несколько сот ярдов, она повернулась и пошла по направлению к нему. Звали ее Кэрол Джордан, и, закончив свою обычную утреннюю пробежку, она отправилась обратно мимо фонтана, всего в десяти ярдах от Малика.
В это время года кругом было пустынно: магазины и киоски вдоль набережной закрыты и даже заколочены 182
после окончания работы парка с аттракционами, который открывали лишь по уик-эндам. Берег был пуст, и Малик никого не видел ни в каком направлении. Прямо под скамьей, где он сидел, виднелся узкий проход между двумя киосками. В этот проход выходила задняя дверь одного из заколоченных киосков.
Идеальное место, подумал он. Нет! — тихо запротестовал внутренний голос. Не здесь! Не сейчас! Малик заскрежетал зубами, в безмолвной ярости сильно тряхнул головой, и внутренний голос замолк.
Его внимание вновь обратилось к бегунье, которая, положив руки на талию, пила воду из фонтанчика. И желание все более нарастало в нем. Он делал вид, будто смотрит на море, но краем глаза наблюдал за каждым ее движением; он был весь в напряжении, точно гепард, выслеживающий в высокой траве антилопу.
У Кэрол Джордан не было разрешения