стаканчики, а также табличка: «5 центов штука. Уверены в вашей честности». Сандерсон суетливо возился с кофейником, тщетно стараясь заставить его исполнять свое предназначение. Древний прибор воплощал в себе вызов технического несовершенства человеческому гению. Говорят, что стажерам отделения выдавали сертификаты лишь после того, как они доказывали свое умение совладать с пресловутым кофейником.
- Когда-нибудь эта чертова штуковина убьет меня током, - пробормотал Сандерсон, включая кофейник. Послышался треск электрических разрядов. - Меня или какого-нибудь другого бедолагу. Тебе со сливками и сахаром?
- Да, пожалуйста.
Держа кофейник как можно дальше от себя, Сандерсон наполнил два стаканчика. Он славился своим неумением обращаться с любыми механизмами. В человеческом теле мой начальник разбирался превосходно; казалось, он наделен неким особым чутьем ко всему, что имело отношение к мясу и костям. Но сталь и электричество были выше его разумения, и Сандерсон жил в постоянном страхе какой-нибудь поломки. Свой автомобиль, телевизор и стереопроигрыватель он считал потенциальными предателями и изменниками.
Сандерсон был рослым и мощным мужчиной. Когда-то он выступал на регатах за Гарвард и был загребным. Предплечья и запястья его не уступали толщиной голеням и лодыжкам многих знакомых мне мужчин. На лице Сандерсона прочно утвердилась торжественно-задумчивая мина. Вероятно, он мог бы стать прекрасным судьей или выдающимся игроком в покер.
- Что еще сказал Уэстон? - спросил он меня.
- Ничего.
- Похоже, ты удручен.
- Скорее встревожен.
Сандерсон покачал головой.
- Мне кажется, ты лаешь не на то дерево. Уэстон не стал бы подделывать отчет. Если он говорит, что не уверен, значит, так оно и есть.
- Может быть, вы сами посмотрите образцы?
- Хотелось бы, но ты знаешь, что это невозможно.
Он был прав. Если Сандерсон явится в патологоанатомическое отделение Городской больницы и попросит показать препараты, Уэстон воспримет это как личное оскорбление. Нет, так у нас не делается.
- А если он вас попросит… - начал я.
- С какой стати?
- Не знаю.
- Уэстон поставил диагноз и подписался под ним. Дело закрыто навеки. Если, конечно, все это не станет предметом судебного разбирательства.
У меня противно засосало под ложечкой. За последние несколько дней я успел укрепиться в убеждении, что никакого суда не будет. Никакого. Любой судебный процесс, даже если он закончится оправдательным приговором, нанесет огромный ущерб доброму имени Арта, его практике, его общественному положению. Нет, это совершенно недопустимо.
- Но вы считаете, что у нее была понижена функция гипофиза?
- Да, - ответил я.
- В чем же причина?
- Думаю, какое-нибудь новообразование.
- Аденома?
- Скорее всего. А может быть, опухоль кармана Ратке.
- И давно?
- Вряд ли. Четыре месяца назад рентген ничего не показал. Никакого увеличения или эрозии турецкого седла. Но она жаловалась на зрение.
- Может быть, ложная опухоль?
Женщины и маленькие дети довольно часто страдают ложными опухолями мозга, когда налицо все симптомы, а самой опухоли нет. Симптомы могут проявиться при окончании курса гормональной терапии, а у женщин - при приеме противозачаточных пилюль. Но, насколько мне было известно, Карен их не принимала. Так я Сандерсону и сказал.
- Жаль, что у нас нет образцов ткани мозга.
Я кивнул.
- С другой стороны, нельзя забывать, что аборт был сделан.
- Да, - согласился я. - Но это еще одно доказательство невиновности Арта. Он не стал бы делать аборт, не проведя гормонального анализа. А такой анализ дал бы отрицательный результат.
- В лучшем случае это - косвенное подтверждение, но уж никак не доказательство.
- Я знаю. Однако от этого можно танцевать.
- Существует еще одна возможность, - сказал Сандерсон. - Допустим, Карен заявила врачу, что беременна, и он поверил ей на слово.
Я вскинул брови:
- Не понимаю. Арт не был знаком с Карен, никогда прежде не видел ее. Он не стал бы…
- Я думаю вовсе не об Арте, - прервал меня Сандерсон и уставился на свои ботинки