не найдут там, потому что больные жалуются не на криминал: их беспокоят задержки или отказы в госпитализации, в которых нет нашей вины… Больше виноваты сами твои следователи… Виновата власть, которую они представляют…
Он осторожно провел кисть в вырез халата Лопухиной и отодвинув лифчик, коснулся пальцами соска, мгновенно затвердевшего под рукой…
— А если возьмутся за тех, кто не жаловался? — Лопухина не среагировала и твердый сосок жил отдельной жизнью.
— А тех, кого оперировали, бояться вообще не след: они счастливы, что получили новую жизнь, которая с их точки зрения, как и с нашей, бесценна, и те жалкие гонорары, приносимые их родственниками, реальной цены не имеют.
— Ну…, смотря для кого, — не согласилась Лопухина. — У меня руки чешутся выставить их из Отделения… Второй месяц пытают… Почти каждый день я вынуждена отвечать на заранее заготовленные вопросы… Может, вы по своим каналам надавите на их супервайзеров, Ковбой?
Лопухина собралась встать, потому что волшебная рука Ковбой-Трофима, успела привести ее в состояние сильного возбуждения, воссоединив, наконец, с грудью, и она попросила, трудно дыша и вглядываясь в его лицо, чтоб отыскать признаки желания, хотя знала давно и точно: в нем желание вспыхивало, как порох, от взгляда, прикосновения или даже слова и так же быстро пропадало.
— Поменяемся местами, Ковбой-Трофим! Похоже, мы сейчас поскачем… Чур я наездник… — Она расстегнула и бросила на пол халат, задрала юбку, коротко прожужжав молнией и, бормоча что-то невнятное про седло, которое ей сегодня не понадобится и задаром, и пусть лежит себе в шкафу пока, и он может не беспокоится за целостность дорогой американской кожи, принялась отстегивать подтяжки на его брюках, потом резко раздернула молнию и замерла, выжидая…
Мяч был на его стороне, но Ковбой, утонувший в глубоком кресле, похоже, не собирался его отбивать, а если и собирался, то зачехленной ракеткой, и был на удивление задумчив и тих. Тогда Елена расставив ноги, присела на Ковбоевы колени и, устраиваясь поудобнее, обняла за шею и заглянула в глаза, стараясь растормошить, и прикоснулась к узкому сухому рту влажными губами, которые стали быстро набухать…, и не почувствовала под собой твердеющей плоти, и уже почти привычно расстерялась, не зная, как себя вести…
Спас телефонный звонок. Она вскочила резко, даже обрадованно, и стала энергично перебирать руками халат, ища в нем спасения и, наконец, нашла, и суетливо, боясь, что опоздает и забывая, что звонящий номер надолго впечатывается в память мобильника, выдохнула в трубку, не посмотрев, кто звонит:
— Дааа!
— Добрый вечер Ленсанна! Волошин… Простите, что так поздно… Алло!
— Да! Я здесь…
— Мне кажется, наше присутствие в Отделении и постоянные вопросы сильно утомили вас…
— Кажется?! —
— Простите… Не согласитесь ли вы встретиться со мной… неофициально?
— Что это значит?. — она все больше выходила из себя.
— Я бы мог заехать за вами… У меня с собой два билета…, — было заметно, что звонок дается ему с трудом. — Четверть-финал теннисного матча на «Кубок Кремля».
— Holy fuck! Shove these shit tickets up your ass, Mr. Voloshin! — первая реакция Лопухиной была до неприличия грубой. Лишь уверенность в незнании Валошиным нью-йоркского жаргона извиняла ее. Она была раздражена несостоятельностью Ковбоя, наглостью следователя и своей нереализованной сексуальной готовностью…, и нажала кнопку отбоя, что-то бормоча о теннисе, как недавно бормотала, загораясь желанием, про седла…
— Что он сказал? — полюбопытствовал Ковбой-Трофим не очень энергично и попытался не вставая пристегнуть подтяжки.
— Приглашал на теннисный турнир для неофициального вечернего допроса, — ответила Лопухина, наблюдая, как мучительно он задергивает молнию на брюках, кое-как справившись с подтяжками.
— Сейчас же перезвони, детка! Извинись и скажи, что согласна. — Ковбой жестко выговаривал, будто за очередную хирургическую ошибку…
— Не тяни! Звони! — он, наконец, встал с кресла и начал привычно расти, заполняя собой кабинет.
— Не могу!
—