ни к чему. Америка и так обернулась ему ежом.
Джо минуло уже тридцать семь лет. Это был грузный, мускулистый человек с лысеющим черепом.
Одет он был в новый костюм из дешевой материи, сшитый на заграничный лад, и вид имел далеко не преуспевающий. Это не понравилось Сильвии. Кроме того, у Джо была привычка напускать на себя хитрый вид, когда он хотел пошутить, и хитрость так часто изображалась на его лице, что он казался человеком прожженным и жуликоватым. Это тоже не нравилось Сильвии. И, наконец, когда Лео знакомил их друг с другом и Сильвия протянула Джо руку, тот шлепнул ее по руке и спросил: — А разве нельзя поцеловать молодую?
— Поздновато мне называться молодой, — сказала Сильвия, но Джо, не слушая, крепко чмокнул ее в губы. Его красное, волосатое, пахнувшее чем-то кислым лицо укололо ее своей щетиной, и это тоже не понравилось Сильвии.
Но больше всего ей не понравилось, что пришлось пустить семью брата в дом. Сильвия уже утратила веру в свои «хозяйственные таланты»: детей у нее не было, и Лео не внес в ее жизнь ничего, что могло бы их заменить. Пустая, одинокая жизнь опустошила ее. Присутствие «чужих» в доме раздражало. Вскоре она обнаружила, что жена Джо действует ей на нервы и ребенок Джо тоже действует ей на нервы. Фанетт тосковала по Франции, по своему родному дому и почти не говорила по-английски. Ребенок не говорил по-английски вовсе, и ни Фанетт, ни Джо не уделяли ему особого внимания.
В конце концов Лео, намеревавшийся было взять Джо в свое дело сначала в качестве служащего, а потом, если дело пойдет на лад, на правах компаньона, отказался от этой мысли. Он заметил, что они с Джо начинают злиться друг на друга точно так же, как в детстве. Итак, вместо того чтобы немного потесниться и очистить место для Джо, Лео выпроводил его на все четыре стороны и, купив для него табачную лавочку за 1400 долларов, предоставил ему самому искать себе место в жизни. «Видит бог, — сказал он себе, — это только для того, чтобы убрать его со всей семейкой из моего дома». Однако он был немало изумлен тем, что из этого вышло.
Джо взялся за дело всерьез, и оно пошло на лад. Он придумывал рекламные трюки, и некоторые из них оправдали себя. Так, например, своим постоянным покупателям, бравшим у него дешевые сигары, он посылал в подарок коробочку с двумя дорогими сигарами, к которым присовокуплял следующее, им самим сочиненное, послание:

У МОЕЙ МАЛЮТКИ-ЛАВОЧКИ ПРОРЕЗАЛСЯ СЕГОДНЯ ПЕРВЫЙ ЗУБ.
РЕКОМЕНДУЮ ВАМ СИГАРЫ, КОТОРЫЕ ОНА КУРИТ, ЦЕНЫ СХОДНЫЕ, СИГАРЫ ПРЕВОСХОДНЫЕ!

Покупатели откликнулись на это весьма благосклонно. Кое-кто даже перешел на дорогой сорт сигар. Но еще прибыльнее, чем рекламные трюки, оказалась доставка сигар в конторы и учреждения окраин. Это сразу сделало лавку Джо солидным бизнесом.
Лео был поражен. Он видел, что Джо всецело поглощен расширением своего дела, и решил, что теперь он «спасен». Ему все еще казалось, что только бизнес создает человеку «нормальную» жизнь, спасает его от всех бед. Правда, чем бы братья ни занимались, чувство неуверенности, с которым они родились на свет, только усиливалось. У Джо это чувство питалось неудачами, а Лео открыл, что и удачи не освобождают от него, даже, наоборот, скорее обостряют. Однако ни Джо, ни Лео и в голову не приходило, что чувство это можно воспринимать иначе, как неизбежность. Всякий бизнес, конечно, был сопряжен с риском, и они принимали это как должное. Ведь бизнес, думали они, не игрушка — сломал, поплакал, купят новую.
А потом Лео узнал, что Джо принимает от своих покупателей ставки на лошадей.
— С ума ты спятил, что ли! — кричал Лео. — Полиция прихлопнет твою лавчонку!
Но Джо заявил, что букмекерство очень помогает торговле, да и само по себе неплохое дело.
— Моим покупателям время от времени хочется поставить на лошадку, — сказал он. — Так почему же мне не пообчистить их обеими руками. — Переубедить его было невозможно.
После этого Лео уже никогда не заходил в лавку к брату. Он боялся. Ему казалось, что на лавку неминуемо нагрянет полиция, и то, что