как некое дополнительное условие, с которым данное предприятие должно считаться, — своего рода надбавка к налогу и риску. И вдруг, без всякой видимой причины, — Кэнди не мог бы даже объяснить, откуда это взялось, — у него возникло опасение, что Лео может отнестись к делу иначе. Это сбило Кэнди с толку. Его слова становились все менее и менее вразумительными, смысл их все более и более туманным.
Лео Минч сидел неподвижно и как будто слушал. Его небольшое хмурое лицо потускнело от дум, а глаза сузились. Глаза у него были влажные и слегка навыкате, и казалось, что в них переливаются все чувства, отражавшиеся на его лице. Однако Кэнди не мог бы сказать — прислушивается Лео к тому, что ему говорят, или к тому, что происходит у него в душе. «А быть может, — подумал Кэнди, — он просто конченый человек и ему сейчас хочется только одного — соснуть?» Кэнди не раз встречал таких людей, особенно с тех пор, как разразился кризис. С виду они были люди как люди, но сосредоточиться не могли. Всякий раз, когда им нужно было над чем-нибудь хорошенько подумать, они приходили в болезненное возбуждение и от них уже нельзя было добиться толку; или их начинало клонить ко сну, и от этого тоже было мало толку.
«Это ясно, как божий день», — подумал Кэнди. И все же ему совсем не было ясно. Собеседник, казалось, слушал как следует и время от времени вставлял какое-нибудь замечание, и тогда видно было, что он слышит, что ему говорят. И все же его ответ приходил всегда чуть позже, чем следовало бы. Он отвечал лишь после того, как наступало молчание и притом достаточно длительное, чтобы стать ощутимым.
«А может быть, — подумал Кэнди, — он просто сидит тут и сокрушается над самим собой?» Ведь не станет же он, решил Кэнди, строить из себя невесть что, невесть какую важную персону, словно ему лень даже нагнуться, чтобы подобрать лишний доллар? В газетах писали, что брат Лео — Джо Минч, по кличке «Джо-Фазан», принадлежит, как всем известно, к тэккеровской банде и является одним из главных заправил у Тэккера, и владельцы гаража расторгли договор с Лео именно потому, что полиция обнаружила в гараже грузовики с пивом, принадлежащие Тэккеру и поставленные им туда на хранение. «Что он за птица такая, — думал Кэнди, — чтобы сидеть тут и корчить гордеца, точно и я для него недостаточно хорош и дело мое ему не по вкусу?»
А в это время Лео сидел и думал ни о чем. Едва только ему стало ясно, что Кэнди зашел не просто поболтать, а предложить сделку, которую нужно было обдумать, как всевозможные мысли зароились у него в голове. Слова Кэнди долетали до него сквозь жужжание его собственных мыслей. Порой отдельные слова тонули в этом жужжании. Порой оно заглушало их совсем. В словах не было достаточной силы, чтобы подавить жужжание.
«Я не у дел» — было первое, что подумал Лео, и он снова и снова возвращался к этой мысли. «Да, так, ясно, — говорил он себе. — Доходов никаких, одни расходы. Да, вот оно что, мой друг, мой старый, испытанный друг, мой лучший, мой единственный друг за все пятьдесят лет, за всю жизнь, — ты выброшен на улицу, и твои издержки пожирают тебя. Ты как собака, которая грызет свой собственный хвост».
Образ собаки отчетливо возник в его сознании. Пока Кэнди что-то плел, неопределенно и туманно, Лео следил за собакой, которая вертелась колесом, стараясь ухватить себя за хвост. Собака была голодная. Она не резвилась. Она хотела сожрать свой хвост. Следя за собакой, Лео видел и самого себя: вот он, позавтракав, слоняется без дела до обеда, вот он обедает и слоняется без дела до ужина, вот он ужинает, ложится в постель, и мысли его тоже начинают слоняться без дела. Лео думал об этом и продолжал видеть собаку, — он уже не мог разобрать, где собака, а где он, голова у него закружилась. Он закрыл глаза. Собака исчезла. Головокружение понемногу проходило. Когда оно совсем прошло, Лео открыл глаза и посмотрел на Кэнди. Он увидел вымученную, заискивающую улыбку на лице Кэнди. Кэнди говорил, что на этом деле никто не теряет, — он знает совсем никудышных