преступности.
Чарли вполне устраивало, чтобы его фирму представлял такой безмозглый кусок мяса, как Энди Рейд. Когда Чарли узнал, что Энди крутит роман с Мисси, его сицилийская кровь вскипела. Но ненадолго — во всей семье, если не считать Уинфилд, он единственный обладал темпераментом со встроенным охладителем.
С Гарнет он познакомился год назад — после разрыва с Мисси. И если б не Гарнет — умер бы от тоски.
Расставание с Мисси обещало быть сокрушительно дорогостоящим. Бостонские юристы уговорились между собой не упоминать анстальт в Лихтенштейне. По закону штата Нью-Йорк, для развода без оглашения виновника было достаточно раздельного проживания. Мисси потребовала астрономического содержания. Чарли согласился, и Мисси получила и деньги, и Энди. Шумихи удалось избежать, поэтому Чарли считал, что Энди Рейд стоит каждого пенни, которое на него тратят.
Энди Рейд был кокаинистом уже много лет, что являлось дополнительной причиной его популярности в светских кругах. Мисси тоже пристрастилась к кокаину и чувствовала себя вполне сносно, хотя оказалась подвержена приступам праведного гнева по поводу того, какие гадости некоторые люди позволяют себе в интимной жизни.
Кокаин сделал их связь еще более крепкой. Энди сиял улыбкой для Мисси, для нее одной, когда «даймлер» пересек Четырнадцатую улицу, свернув к Гринвич-Виллидж, и тут резко потемнело — с запада надвинулись грозовые тучи.
— Так наши дни, меняясь в одночасье... — пробормотала Уинфилд.
Она только недавно закончила Гарвардский юридический колледж и еще ожидала результатов выпускных экзаменов. Пока же эта высокая хорошенькая девушка работала в одной феминистской юридической фирме. Она была полностью осведомлена, какого рода отношения существуют между ее матерью и Энди Рейдом и иногда только из вежливости удерживалась от презрительного фырканья.
Уинфилд, обладавшая чересчур упорядоченным умом, считала свою сестру Банни и мать жалкими эротоманками. На ее взгляд, для Банни, в ее неполные восемнадцать, это простительно, но сорокапятилетняя мать — просто старая кошелка.
Хотя обе женщины в салоне лимузина не злоупотребляли парфюмерией, в салоне сгустились пары лосьона Энди — смесь запахов сена и ванили. Уинфилд пристально изучала лица матери и ее любовника в поисках следов распада, но они оба относились к тому социальному классу, которому свойственно, однажды приняв форму, всегда выглядеть шикарно. Почти расовая характеристика, подумала Уинфилд, и Банни тоже обладает этим свойством. А она, Уинфилд, — нет. Себя она относила скорее к небрежному средиземноморскому типу.
Не доезжая до Манхэттена, около Бэттери-парка, «даймлер» свернул направо, вдоль Седар-стрит, к Ричланд-Тауэр. Уже в квартале от цели улица была забита лимузинами.
— В чем дело? — требовательным тоном поинтересовалась Мисси. Новоанглийский выговор: четкие согласные и невнятные, почти английские гласные.
— Кажется, проверяют машины, — отозвалась Уинфилд.
— Бож-же мой! Зачем шайке мафиози устраивать светский прием? Все, что сложнее барбекю, недоступно этому сброду.
Энди издал короткий смешок. Вот и третья ниточка между ними, подумала Уинфилд. Они любовники и сообщники, но это еще не все, их объединяет неприязнь ко всему сицилийскому, к тому, что обеспечивает безбедное существование им обоим. Даже больше, чем неприязнь, — ненависть, если судить по выражению злобы и презрения на холеном лице матери, слегка растянутый в длину вариант Кэтрин Хепберн, одни скулы да подбородок.
Чтобы избавиться от назойливого ванильного аромата Энди, Уинфилд открыла окно.
— Мама, — промурлыкала она, — ты определенно забываешь, что я наполовину даго.
— О нет, дорогая. — Улыбка Мисси была сдержанной, и отнюдь не дружественной. — Ты на все сто процентов изо льда.
Энди расплылся в похотливой ухмылочке.
— Обожаю итальянский ледок. Тонко, изысканно, не приедается. М-м-м.
Изящные губы Мисси дважды дернулись, выбирая слова, потом она с нажимом выговорила:
— Держись подальше от моей дочери, Энди. Ты меня слышал?
В отдалении крупный мужчина