под маленький латиноамериканский оркестрик и возможность потереться плечами об любого, кто способен осилить здешние цены. Оформление зала изображало катакомбы Древнего Рима, с нишами, украшенными костями и черепами и статуями обнаженных рабов, которых подвергали порке так же скудно одетые свободные гражданки. В остальном декор был в стиле модерн, полновесном итальянском стиле «под двадцать первый век», с ослепительными галогенными лампами и матовыми черными креслами с алюминиевыми подлокотниками, к которым недоставало только анестезионного прибора или плевательницы сбоку.
Когда Лукка, сопровождаемый своей компанией, ввалился сюда в десять часов вечера, метрдотель поспешил ему навстречу, протягивая радиотелефон:
— Signore Certoma, una chiamata da Palermo. Ed anche un Fax.
В блестящих, суженных кокаином глазах Лукки отразилось сияние галогенных ламп. Он взял трубку.
— Chi parla? — начал он. — А!
Его улыбка померкла, лицо опасно потемнело. — Che tu voie, Mollo?
Чертома отвернулся и понизил голос. Его компаньон, дон Панкрацио, уловил намек и подвел всех к большому овальному столу, залитому режущим глаза светом.
Стефи, изредка просматривающая иллюстрированные журналы, увидела в зале нескольких знаменитостей. Все — очень юные, из мира поп-музыки и телевидения, но среди буйных шевелюр проглядывали седые, а то и лысые головы бизнесменов значительно более зрелого возраста.
— Начнем с шампанского! Потом вашего лучшего «фулгаторе», мадам? — приветливо осведомился у Стефи дон Панкрацио. — Говорят, ваше вино урожая девяностого года не имеет равных.
— Неплохое, — сдержанно согласилась Стефи. Сейчас она теплее относилась к дону Панкрацио, похожему на жабу, изо всех сил старавшемуся присвоить ей почетный статус ведущего винодела Италии. Рядом с ней сидела жена дона Панкрацио, с длинными черными волосами, взлохмаченными так, будто их достали из стиральной машины. Она все еще продолжала вслух восхищаться аттракционом с «мерседесом»:
— Какая сила! Я видела, как он однажды поднял грузовик! Потрясающий человек!
Стефи сообразила, что эта дама, замужем она за доном Панкрацио или нет, является очень близким другом Лукки. Свободный стул с другой стороны от Стефи предназначался для потрясающего человека. Он как раз приближался к столику с таким видом, будто разговор о каком-то Молло отравил ему всю радость от разгульного вечера.
Сицилийское непостоянство настроения не было Стефи в новинку. Она исподтишка наблюдала за Луккой, справившимся со своим гневом — или страхом? — и сменившим ослепительной улыбкой недавнюю свирепую гримасу. Человек по имени Молло и все, что с ним связано, отодвигались на неопределенное время.
— Они прислали факс, — сказал Лукка, протягивая Стефи листок бумаги, копию компьютерной распечатки. — Родные в Нью-Джерси, нет? Никто не дает мне отдых, — пожаловался он. — Эль босс никогда не имеет отдых. Это против закон.
Его смех был таким же милым, как и улыбка. Скрытный, себе на уме и настоящий красавец, особенно на фоне повальной уродливости южно-итальянских мужчин. Сильный подбородок, челюсть нависала над шеей, видимо, потолстевший от атлетических упражнений с автомобилями. Зубы красиво сверкали на загорелом лице, светлые льдисто-голубые глаза поблескивали предостерегающе, как маяки.
— Е il Signore Mollo? Lui non e un fastidio ancora? — поддразнила его Стефи.
— Молло? — Его голос дрогнул не то от страха, не то от бешенства — при таком поверхностном знакомстве ей трудно было сказать точно. — Вы знаете Молло?
— Только что услышала это имя.
— Сразу забывай, о'кей? Плохое имя. — Чертома расцвел еще более подкупающей улыбкой. — Мальшики. Я дал им хорошая девотшки, нет?
— Они уже большие. Parla Italiano, Signore.
— Нет. Я должен тренировать с английски. Не синьор, Лукка.
Сияющая улыбка да плюс еще море шампанского — Лукка преуспел в установлении семейной атмосферы за овальным столиком, сейчас все любили друг друга, как братья и сестры. Имя Молло больше не упоминалось.
Стефи, которую в течение многих лет родственники