утратили интерес к игре в богов и вскоре были забыты человечеством. Ибо Она показала им великий Свет, уничтожающий тени. А ведь все мы, боги и смертные, — всего лишь скользящие тени. Ты в это веришь?
— Нет, — ответил Фишн Чипе.
— Отлично, — угрюмо произнёс Дили-Лама. — Тогда пошёл вон, катись обратно в мир майи!
И покатившегося кубарем Чипса затянуло в водоворот мычаний и визгов, в котором во время очередной деформации пространства и времени, но месяцем позже кувыркнулся, вскочил на ноги и бросился через Трассу 91 Лилипут, когда взвизгнул тормозами взятый напрокат «форд-бронтозавр» и из него выбежали Сол и Барни (инстинкт полицейских им подсказывал, что если пострадавший убегает после дорожно-транспортного происшествия, значит, ему есть что скрывать), но Джон Диллинджер, двигаясь в сторону Вегаса с севера, продолжает напевать «Прощайте навсегда, подружки и зазнобы, Господь… благослови…», и этот же рывок в пространстве-времени двумя столетиями раньше увлекает за собой Адама Вейсгаупта, заставляя его отказаться от запланированной ненавязчивой рекламы и сболтнуть изумлённому Иоганну Вольфгангу фон Гёте: «Spielen Sie Strip Schnipp-Schnapp?» — и Чипе, услыхав слова Вейсгаупта, возвращается на кладбище в Инголыитадт, когда четыре мрачные фигуры растворяются в темноте.
— Strip Schnipp-Schnapp? — спрашивает Гёте, прижимая ладонь к подбородку в жесте, который впоследствии станет знаменитым. — Das ist dein hoch Zauberwerkl
— Ja, Ja, — нервно говорит Вейсгаупт, — Der Zweck heiligte die MitteP[38].
Инголыитадт всегда напоминал мне кино про Франкенштейна, и когда после Святого Жабы, мерзопакостного шоггота и старого Ламы с его азиатской метафизикой незримый голос пригласил меня сыграть с ним в какую-то вульгарную карточную игру, это не прибавило мне оптимизма. На Службе Её Величества мне доводилось попадать в разные передряги, но вся эта история на Фернандо-По оказалась совершенно омерзительной, прямо-таки unheimlich[39], как сказали бы эти инголыптадтские гансы. В отдалении послышалась музыка. Какая-то азиатчина с примесью янки. Внезапно я осознал самое худшее: этот проклятый Лама, или Святой Жаба, или кто-то ещё вырвал из моей жизни почти целый месяц. Я вошёл в церковь Святого Жабы после полуночи 31 марта (фактически 1 апреля), а сегодня уже 30 апреля или 1 мая. Вальпургиева ночь. Когда появляются все эти фрицевские призраки. А в Лондоне меня, вероятно, уже считают мёртвым. И если я позвоню и попытаюсь объяснить, что произошло, старик W. совершенно озвереет и наверняка решит, что я окончательно сбрендил. В общем, дело дрянь.
Тут я вспомнил, как старый Лама из Далласа говорил, что отправляет меня на последнюю битву между Добром и Злом. Возможно, это она и есть, именно здесь, именно сейчас, в эту ночь в Инголыитадте. При этой мысли у меня даже дух захватило. Интересно, когда появятся Ангелы Господни: хоть бы поскорее! Когда Дьявол выпустит на волю шоггота, и Святого Жабу, и прочую мерзость, их поддержка будет очень кстати.
Я бродил по улицам Ингольштадта и принюхивался, не потянет ли откуда-нибудь смолой и серой.
А в полумиле от Чипса двенадцатью часами раньше Джордж Дорн и Стелла Марис курили «чёрный аламут» вместе с Гарри Кой-ном.
— Для интеллигента ты неплохо дерёшься, — сказал Гарри Койн…
— А для самого неподготовленного в мире киллера, — ответил Джордж, — ты неплохо насилуешь.
Койн начал было злобно кривить губы, но гашиш был слишком крепким.
— Хагбард рассказал, а, браток? — весело спросил он.
— Он рассказал мне главное, — ответил Джордж. — Я знаю, что все на этой подводной лодке когда-то работали либо на иллюминатов, либо на их правительства. Я знаю, что более двух десятков лет Хагбард считается вне закона…
— Двадцать три года, если точно, — насмешливо сказала Марис.
— Поправка принимается, — кивнул Джордж. — Итак, двадцать три года вне закона, и до этого инцидента с кораблями-пауками, который произошёл четыре дня назад, никого ни разу не убил.
— О, он убил нас, — сказал Гарри, затягиваясь трубкой. — То,