трущоб могла бы кормиться в течение полугода. Потом он закурил толстую кубинскую сигару и сел возле телефона — счастливый хищник-самец. Набирая номер и прислушиваясь к щелчкам в трубке, Дрейк вспоминал аромат духов матери, склонившейся над его детской кроваткой однажды вечером тридцать два года назад, и запах её грудей, а также свой первый гомосексуальный эксперимент в Бостонском Парке — бледный опустился перед ним в туалетной кабинке, запах мочи и лизола, а на двери выцарапано: «Элеонора Рузвельт сосёт»… и промелькнувшая на миг фантазия, что перед его горячим твёрдым членом, как в церкви, преклонил колени не какой-то педик, а жена самого Президента…
— Да? — послышался в трубке раздражённый звенящий голос Бананового Носа Малдонадо.
— Когда я зашёл в сортир, парень вышел на меня, — сказал Дрейк, растягивая слова и ощущая, как эрекция усиливается. — А как остальные шестнадцать? — Он быстро положил трубку.
(— Блестящий анализ, — сказал о его статье, посвящённой разбору предсмертных слов Голландца Шульца, профессор Тохус в Гарварде. — Особенно удачно то, что один и тот же образ вы в одном месте трактуете по Фрейду, считая его отражением сексуальности, а в другом месте — по Адлеру, как отражение жажды власти. Весьма оригинальный подход.
Дрейк засмеялся и сказал:
— Боюсь, маркиз де Сад опередил меня на полтора столетия. Для некоторых мужчин сексуальность — это и есть Власть и Обладание.)
Способности Дрейка не остались незамеченными в юнговском кругу в Цюрихе. Однажды, когда Дрейк под мескалином совершал с Паулем Клее и друзьями то, что они называли «своим Путешествием на Восток», он стал предметом долгого и сложного обсуждения в кабинете Юнга.
— Мы не видели ничего подобного с тех пор, как здесь бывал Джойс, — заметила одна женщина-психиатр.
— У него блестящий ум, да, — печально произнёс Юнг, — но испорченный. Настолько испорченный, что я потерял надежду его понять. Мне даже интересно, что бы сказал о нем старик Фрейд. Этот человек не хочет убить отца и обладать матерью; он хочет убить Бога и обладать Космосом.
На третье утро в доме Малдонадо раздались два телефонных звонка. Первый был от Луиса Лепке, огорошившего резким вопросом:
— В чем дело, Банановый Нос?
Оскорбительное употребление этой клички в качестве обращения было умышленным и почти непростительным, но Малдонадо простил.
— Ты засёк, что за тобой следят мои мальчики, да? — добродушно спросил он.
— Я засёк твоих солдат, — Лепке подчеркнул это слово, — а это значит, ты хотел, чтобы я их засёк. Так в чем дело? Ты же знаешь, если тронут меня, тронут и тебя.
— Никто тебя не тронет, caro mio [3], — сердечно ответил дон Федерико. — У меня возникла сумасшедшая идея по поводу одной утечки, которая, как я подумал, могла исходить изнутри, и я решил, что единственный, кто достаточно знал, чтобы это сделать, был ты. Но я ошибся. Я понял это по твоему голосу. Ведь если бы я оказался прав, ты мне не позвонил бы. Миллион извинений. Больше тебя никто не будет вести. За исключением разве что следователей Тома Дьюи, а? — расхохотался он.
— О'кей, — медленно сказал Лепке.
— Отзови своих бойцов, и я обо всем забуду. Но не вздумай меня снова запугивать. Когда я пугаюсь, я совершаю безумные поступки.
— Никогда в жизни, — пообещал Малдонадо.
Лепке положил трубку, а Малдонадо все хмурился у телефона. «Теперь я его должник, — размышлял он. — Надо бы грохнуть кого-нибудь из тех, кто ему досаждает: это будет очень учтивое и уместное извинение. Но, Дева Мария, если это не Мясник, то кто же? Настоящая ведьма?»
Снова зазвонил телефон. Перекрестившись и мысленно призвав в помощь Богородицу, Малдонадо снял трубку.
— Пусть он сначала тебе покорится, а уж потом докучает, — с удовольствием процитировал Роберт Патни Дрейк. — Веселиться так, веселиться!
Он не повесил трубку.
— Послушайте, — сказал дон Федерико, — кто это?
— Голландец умирал три раза, — могильным голосом произнёс Дрейк. — Когда в него стрелял Менди Вейсс, когда в него стрелял призрак Винса Колла и когда в него стрелял