во вселенной, гораздо более удивителен как орган неприятия. Голые факты нашей экономической игры легко проверяемы и неоспоримы, но консерваторы — к которым, как правило, относятся люди, ежедневно извлекающие выгоду из этих фактов, — умудряются их не замечать или же смотреть на них через очень кривые розовые очки. (В свою очередь, революционер игнорирует все свидетельства истории о том, что естественный ход революции — это насилие, затем хаос, затем возвращение «на круги своя».)
Мы должны помнить о том, что мысль — это абстракция. Как подметил Эйнштейн, связь между физическим фактом и нашим ментальным восприятием этого факта не похожа на связь между мясом и мясным бульоном как продуктом вытяжки и сжижения; скорее она похожа на связь между нашим пальто и номерком, который нам выдают, когда мы сдаём пальто в гардероб. Другими словами, человеческое восприятие больше подразумевает кодирование, чем примитивное чувствование. Каркас языка, или математики, или школы искусств, или любой системы человеческой абстракции придаёт нашим мысленным конструкциям структуру, причём не реального факта, а символьной системы, в которой он закодирован, точно так же как картограф закрашивает страну пурпурным цветом не потому, что она действительно пурпурная, а потому, что этого требует его кодировка. Но каждый код одни вещи исключает, другие затемняет, а третьи слишком подчёркивает. Знаменитый прыжок Нижинского через окно в финале «Призрака розы» лучше всего кодируется в системе представлений балета, которой пользуются хореографы. Язык слов совершенно не способен его выразить. Живопись или скульптура могут в совершенстве поймать и передать волшебство одного мгновения, но только одного, из всего прыжка. Уравнение физики Сила = Масса х Ускорение проясняет один аспект прыжка, не описанный другими кодировками, но упускает все остальное. Каждый акт восприятия определяется формируется и структурируется излюбленными привычками кодировки (или привычками мысленной игры) воспринимающего.
Вообще власть — это функция от кодировки (или правил игры). Вновь и вновь появляются люди, которые, вооружившись вилами, дают бой армиям, оснащённым артиллерией; но вновь и вновь люди послушно повинуются самым безвольным и нерешительным тиранам. Все зависит от того, до какой степени кодировка искажает восприятие и формирует физические (и ментальные) условные рефлексы.
На первый взгляд кажется, что власть вообще не могла бы существовать, если бы все люди были трусливы или если бы трусливых людей не было вовсе, и на самом деле власть процветает только потому, что большинство людей — трусы, а часть людей — воры. На самом деле как правящий класс, так и класс рабов редко отдаёт себе сознательный отчёт в этой внутренней динамике трусости и покорности с одной стороны — и героизма и бунтарства с другой. Подчинение отождествляется не с трусостью, но с добродетелью, а бунтарство не с героизмом, но со злом. Для римского рабовладельца Спартак был не героем, а послушные рабы — не трусами; нет, Спартак был злодеем, а послушные рабы — добродетельными. Послушные рабы в это тоже верили. Послушный всегда считает себя добродетельным, а не трусливым.
Если власть подразумевает подчинение, свобода подразумевает равенство; власть существует, когда один человек подчиняется другому, а свобода — когда люди не подчиняются другим людям. Таким образом, фраза «власть существует» равносильна фразам «существуют классы и касты» или «существуют подчинение и неравенство». Фраза «свобода существует» равносильна фразам «существует бесклассовость», «существует равенство и братство».
Разделяя людей на классы, власть порождает расслоение, раскол, антагонизм, страх, разобщённость. Свобода, ставя людей в равное положение, порождает сотрудничество, сплочённость, согласие, ощущение безопасности. Когда отношения между людьми основаны на власти и принуждении, они расходятся; когда на свободе и отсутствии агрессии — люди тянутся друг к другу.
Эти факты самоочевидны и не требуют доказательств. Если бы авторитаризм не обладал