вызывать эффекты, которые тоже можно увидеть и ощутить.
— Что собой представляла «Золотая Заря»? — увлечённо спросил Дрейк. — Как она появилась?
— Она появилась очень давно, задолго до средневековья. Современную организацию основал в 1776 году человек, который ушёл из ордена иезуитов, потому что считал себя атеистом, пока его исследования истории Востока не привели к поразительным результатам…
(— Это он! — крикнул Гитлер, — Он пришёл за мной! — А потом, как вспоминал Герман Раушнинг, «он скатился в бессвязное бормотание». — Сам босс, — стонал Голландец Шульц, — О мама, мне не довести это дело до конца. Прошу. Давайте, откройте мыльные билеты. Трубочисты. Возьмитесь за меч. Заткнись. У тебя большой рот.)
— У нас есть два возможных варианта, — сообщил адвокат мистера Лепке. — Но один из них бостонский ирландец, вы говорите, что слышали акцент коренного бостонца. Тогда второй человек, возможно, и есть тот, кого вы ищете. Его зовут Роберт Патни Дрейк.
Стоя спиной к дому на Бенефит-стрит, Дрейк видел на другом конце города вершину Сентинеллского холма и старую заброшенную церковь, которая в семидесятые годы девятнадцатого века приютила секту «Звёздной Мудрости». Он повернулся лицом ко входу, приподнял старинное дверное кольцо {вспоминая, что и репортёр Лиллибридж, и художник Блейк умерли, пытаясь что-то узнать об этой секте) и трижды сильно постучал.
Дверь открыл бледный, сухопарый и измождённый Говард Филипс Лавкрафт.
— Мистер Дрейк? — сердечно спросил он.
— Замечательно, что вы согласились со мной встретиться, — сказал Дрейк.
— Какая ерунда, — ответил Лавкрафт, вводя его в прихожую, обставленную в колониальном стиле. — Я всегда рад встрече с каждым любителем моих скромных рассказов. Их так мало, что я мог бы пригласить всех сюда на обед без особого убытка для продуктовых запасов моей тётушки.
«Возможно, он один из самых важных людей, живущих на Земле, — подумал Дрейк, — и совсем об этом не догадывается».
(— Сегодня утром он сел на поезд и покинул Бостон, — докладывал боевик Малдонадо и Лепке. — Он направлялся в Провиденс, штат Род-Айленд.)
— Конечно, я без колебаний готов это обсуждать, — сказал Лавкрафт, когда они расположились в старинном кабинете, стены которого были заставлены книжными полками, и миссис Гэмхилл принесла им чай. — Что бы ни ощущал ваш друг из Цюриха, я был и навсегда останусь неисправимым материалистом.
— Но вы были в контакте с этими людьми?
— О, безусловно, и какие же они нелепые, все эти люди! Все началось с того, что я опубликовал рассказ «Дагон», в… дайте-ка вспомнить, в 1919 году. Я читал Библию, и описание морского бога филистимлян, Дагона, заставило меня вспомнить легенды о морском змее и изображения динозавров, воссозданные палеонтологами. И тогда я начал фантазировать: предположим, Дагон был реальностью — не богом, а просто долгоживущим существом, состоявшим в отдалённом родстве с огромными ископаемыми ящерами. Я написал простой рассказ, желая развлечь тех, кто любит читать о потусторонних силах и готических ужасах. Представьте моё удивление, когда со мной начали связываться различные оккультные группы, спрашивая, к какой группе я принадлежу и на чьей я стороне. Они ужасно разозлились, когда я предельно чётко заявил, что не верю в такую ерунду.
— Но тогда зачем, — спросил в недоумении Дрейк, — вы узнавали все больше и больше об этих тайных оккультных учениях и вводили их в последующие рассказы?
— Я художник, — сказал Лавкрафт, — боюсь, довольно посредственный художник, и не убеждайте меня в обратном. Среди всех добродетелей я больше всего ценю честность. Мне бы хотелось верить в сверхъестественные миры, в мир социальной справедливости и в мою гениальность. Но здравый смысл велит смотреть фактам в лицо: мир состоит из слепой материи, порочные и жестокие всегда третировали и будут третировать слабых и невинных, а моя возможность создать в небольшом художественном пространстве жуткий мир, привлекательный для весьма ограниченной и весьма специфической читательской аудитории, почти