три ангстрема. К его удивлению, они отсутствовали; вместо этого он обнаружил, что нерегулярности появляются через каждые семнадцать ангстремов. «Что за дьявол?...» — подумал он, и тут же опять появилась пирамида, которая сказала: «Вот именно, дьявол». Он дернулся и проснулся с новой концепцией «Антракс-лепра-мю» . Придя в себя, он начал что-то быстро писать в блокноте, лежавшем на ночном столике.
— Что это еще за чертов проект «Дверь в пустыню»? — однажды спросил Президент, внимательно изучая бюджет.
Бактериологическое оружие, — услужливо пояснил помощник. — Сначала у них был некий «Антракс-дельта», а сейчас они уже доработались до «Антракса-мю» и...
Его голос утонул в грохоте бумагорезок, уничтожавших документы в соседней комнате.
— Хватит, — сказал Президент. — Эта тема действует мнена нервы. — Он черкнул «О'кей» возле этого пункта и, перейдя к пункту «Дети-инвалиды», сразу повеселел. — А вот здесь, -сказал он, — мы можем кое-что урезать.
Он ни разу не вспомнил о проекте «Дверь в пустыню», пока не произошел переворот в Фернандо-По.
— Допустим, только допустим, — сказал он членам Объединенного комитета начальников штабов 29 марта, — что я выступлю поящику и пригрожу всеобщей термоядерной заварухой, а другая сторона и глазом не моргнет. Есть ли у нас что-нибудь такое, чем мысможем их припугнуть по-настоящему?
Начальники штабов переглянулись. Один из них неуверенно заговорил:
— Под Лас-Вегасом идет работа над проектом «Дверь в пустыню», который, кажется, позволит намного обогнать товарищей в области ББ и БХ...
— Речь идет о биолого-бактериологическом и биолого-химическом оружии, — объяснил Президент нахмурившемуся Вице-президенту. — Пневматические ружья «ББ» тут ни при чем. — Он опять повернулся к военным. — А что конкретно у нас есть, чтобы заставить иванов поджать хвост?
— Есть «Антракс-лепра-мю»... Это пострашнее любой формы сибирской язвы. Страшнее, чем бубонная чума, сибирская язва и проказа вместе взятые. В сущности, — генерал, который это говорил, мрачно усмехнулся, — по нашим оценкам, когда смерть наступает так быстро, степень психологической деморализации выживших — если таковые окажутся, — становится намного выше, чем при термоядерном взрыве с выпадением максимального количества радиоактивных осадков.
— Бог ты мой, — сказал Президент. — Бог ты мой! Мы не будем об этом говорить в открытую. В своей речи я скажу просто о Бомбе, но надо сделать для Кремля утечку информации, что у нас, дескать, на складах есть еще и эти антраксы или как их там. А потом посмотрим, как они забегают.
Он встал, решительный и непоколебимый: образ, в котором он всегда появлялся на телевидении.
— Сейчас я хочу встретиться с моими спичрайтерами. А вы тем временем организуйте повышение по службе человеку, который отвечает за этот «Антракс-пи». Как, кстати, его зовут? — спросил он через плечо, уже выходя за дверь.
— Мочениго. Доктор Чарльз Мочениго.
— Повысить доктора Мочениго, — крикнул Президент из приемной.
— Мочениго? — задумчиво спросил Вице-президент. — Он что, макаронник?
— Не смей так говорить, — заорал Президент. — Сколько раз можно повторять одно и то же? Никогда не говори «макаронник», «жид», «черномазый» и прочие такие слова.
Он был раздражен, поскольку жил в постоянном страхе, что когда-нибудь секретные записи всех бесед в Овальном кабинете, которые он хранил, станут достоянием гласности. Давным-давно он поклялся, что, если такой день когда-нибудь наступит, стенограммы записей не будут пестреть пометками «непечатное слово опущено» или «оскорбительная характеристика опущена».
Несмотря на раздражение, он говорил очень властно. В сущности, это был прекрасный образец доминантного самца нынешней эпохи. Пятидесятипятилетний, жесткий, практичный и не обремененный сложными этическими комплексами, которые приводят в затруднение интеллектуалов, он давно понял, что мир — это сучье место, в котором могут выжить только самые коварные и безжалостные. Он был настолько добр, насколько это возможно для сторонника философии крайнего