веки его дергались, пока он силился припомнить это имя.
— Он один из троих, — спокойно сказал Артур.
— Каких троих?
— Которых, по утверждению обвинения, вы убили.
В убийстве которых ты сознался, подумал Артур. Но сейчас заострять на этом внимание не стоило.
— М-м-м, — промямлил Ромми. — Вроде бы не знаю его.
И покачал головой, словно не удосужился нанести светский визит. Ему было под сорок. Белки глаз у него были желтоватыми. Судя по внешности, в его жилах текла кровь всех рас. По современной манере выражаться, он был «черным», но в нем были заметны черты белых людей и индейцев. Нестриженые волосы спутались, во рту недоставало нескольких зубов, однако внешность его не была отталкивающей. Казалось, помешательство уничтожило у него стержень личности. Глядя на бегающие глаза Ромми, Артур догадывался, почему прежние адвокаты строили защиту на невменяемости. В обычном употреблении слова Ромми, несомненно, был помешанным. Но не совсем. Человек, склонный к антиобщественным поступкам. Пограничное изменение личности. Может быть, даже законченный шизоид. Но не совершенно безумный, не совершенно неспособный отличить добро от зла, что по закону требуется для освобождения от ответственности.
— Я не такой, чтобы кого-то убивать, — сказал Ромми, словно давая запоздалое объяснение.
— Так вот, вас осудили за убийство троих людей: Огастеса Леонидиса, Пола Джадсона и Луизы Ремарди. Утверждается, что вы застрелили их и оставили трупы в морозильной камере.
В обвинении также говорилось, что он вступил с Луизой в противоестественную половую связь после ее смерти, однако Ромми скорее всего из стыда отказался в этом признаться. Но судья Салливан, слушавшая это дело сама, без присяжных, признала его виновным и в этом.
— Я ничего про это не знаю, — сказал Ромми. И отвел взгляд, словно это замечание должно было закрыть тему. Артур, чья сестра Сьюзен была еще больше помешанной, чем Ромми, постучал по стеклу пальцем, чтобы Ромми снова посмотрел на него. Разговаривая с такими, как Ромми и Сьюзен, иногда нужно глядеть им в глаза, чтобы тебя поняли.
— Чей это почерк? — мягко спросил Артур, подсунув под стекло письменное признание Гэндолфа. Надзиратель подскочил со стула и, дабы убедиться, что между страницами ничего не спрятано, потребовал, чтобы ему показали каждую спереди и сзади. Ромми изучал документ довольно долго.
— Что вы думаете об акциях? — наконец спросил он. — У вас они есть? Что это вообще такое?
После значительной паузы Памела начала объяснять, как работает биржа.
— Нет, расскажите про свои акции. Что чувствуешь, когда они у тебя есть, и все такое. Как только выйду отсюда, куплю себе акций. Потом разберусь со всем тем, что показывают по телевизору. «Поднялись на четверть. Доун Джонс». Буду знать, что тут к чему.
Памела продолжала описывать механизмы акционерной собственности, Ромми старательно кивал после каждой фразы, но вскоре явно стал пропускать ее слова мимо ушей. Артур снова указал на бумаги, которые держал Ромми.
— Обвинение утверждает, что это написали вы.
Ромми на несколько секунд опустил черные глаза.
— Да, вроде бы. Похоже, что я.
— Так вот, здесь говорится, что вы убили тех трех человек.
Тут Ромми наконец вернулся к первой странице.
— Вот здесь, — сказал он, — какая-то чушь.
— Это неправда?
— Да ведь дело очень давнее. Когда это случилось?
Артур сказал ему, и Ромми откинулся на спинку стула.
— Я в тюрьме уже так долго? Почему?
— Писали вы это признание в полиции?
— Что-то писал тогда в участке. И никто не сказал мне, что это для суда. — В папке, разумеется, лежало подписанное предупреждение, что все слова Ромми могут быть использованы против него на суде. — И я ничего не слышал о наркотике. Это совершенно точно. Там полицейский говорил мне много чего, а я писал. Только не помню, чтобы писал что-то такое. Я никого не убивал.
— А почему вы писали то, что вам говорил полицейский?
— Да потому, что вроде обделался.
Одним из самых спорных доказательств на процессе являлось то, что Ромми наложил в штаны в буквальном