для неплатежеспособного клиента. Кое-кто почел бы такое назначение за честь — суд просил бывшего достопочтенного обвинителя выступить в противоположной роли. Но оно еще больше усложняло и без того сложную жизнь.
Наконец выкрикнули фамилию Ромми. Памелу с Артуром повели в комнату свиданий. Когда они вошли туда вслед за надзирателем, щелкнул один из многочисленных электронных замков, и дверь с пуленепробиваемым стеклом и стальной решеткой намертво закрылась за ними. Артур уже много лет не бывал здесь, но Редьярд оставался неизменным. Процедуры — нет. Насколько он помнил, они менялись чуть ли не каждые несколько дней. Власти — законодательное собрание, губернатор, администрация тюрьмы — вечно пытались укрепить дисциплину, остановить текущий внутрь поток контрабанды, обуздать шайки, не дать возможности закоренелым преступникам совершать преступления. Вечно приходилось заполнять новые бланки, складывать в новые места деньги, ключи, сотовые телефоны — все, что запрещалось заключенным иметь в камерах, — проходить через разные двери, подчиняться новым правилам досмотра.
Но атмосфера, воздух, люди не менялись. Краска была свежей; полы блестели. Значения это не имело. Тюрьму можно было отдраить до блеска. Но когда в тесном пространстве скучено столько людей, когда в каждой камере стоит открытый унитаз, то воздух насыщается запахом нечистот и какими-то миазмами, которые сразу же вызвали у Артура такое же отвращение, как и много лет назад.
По низкому коридору с кирпичными стенами они подошли к зеленой железной двери. На ней было написано по трафарету одно слово: «Осужденные». Когда Артур с Памелой вошли внутрь, их провели в комнату для адвокатов. Пространство шириной не более пяти шагов разделялось стеной с окошком посередине, как у кассира в банке, — листом стекла с металлическим желобом внизу для передачи бумаг. Исправительная система добилась права выставлять в углу со стороны заключенного надзирателя, хотя это нарушало все принципы конфиденциальности разговоров адвокатов с клиентами.
За окошком сидел Ромми Гэндолф, человек с коричневой кожей и буйными волосами, спадающими в широкие складки желтого комбинезона, какие носили только приговоренные к смертной казни. На нем были наручники, и к телефонной трубке для разговора с адвокатами ему пришлось тянуться обеими руками. Артур со своей стороны поднял трубку и держал ее между собой и Памелой, пока они представлялись клиенту.
— Вы мои первые настоящие адвокаты, — сказал Ромми. — Остальные были государственными защитниками. Думаю, теперь у меня есть надежда. — И подался поближе к стеклу, чтобы объяснить свое положение. — Вы знаете, что настал мой черед идти на казнь? На меня уже все таращатся. Будто что-то должно измениться от того, что я скоро умру.
Памела наклонилась к щели для передачи документов и стала ободрять его. Пообещала, что они сегодня же добьются отсрочки казни.
— Да, — сказал Ромми, — потому что я невиновен. Я никого не убивал. Хочу анализа ДНК, пусть увидят, что не я их убил.
Анализ ДНК в настоящее время не сулил Ромми ни малейшей надежды, так как обвинение утверждало, что он не оставил на месте преступления каких-либо поддающихся идентификации генетических улик — крови, волос, спермы, соскобов кожи, даже слюны.
Гэндолф неожиданно указал на Памелу пальцем.
— Вы такая же красивая, как ваш голос по телефону, — сказал он. — Думаю, нам надо бы пожениться.
Памела улыбнулась, но улыбка тут же увяла. Видимо, она поняла, что Ромми говорит это совершенно серьезно.
— Человеку надо жениться до того, как умрет, верно? — спросил Ромми. — Хорошая мысль, а?
Замечательно, подумал Артур. Соперничество.
Судя по скованной позе Памелы, такое в ее представление о героическом образе не входило. Артур, не знавший, как приступить к делу, быстро взял приговор, который судья Джиллиан Салливан вынесла в девяносто втором году, и стал читать вслух.
— Огас... как там дальше? Кто он такой? — спросил Ромми Гэндолф.
— Огастес Леонидис, — ответил Артур.
— Я его знаю? — спросил Ромми. Опущенные