бы. Однако Джиллиан почувствовала какое-то импульсивное нежелание сравнивать себя с Артуром. Она была одинокой, но по собственному выбору, и всегда считала это состояние временным. Ей было тридцать девять, когда за ней приехали агенты ФБР, однако брак, семья продолжали занимать видное место в ее представлении о собственном будущем.
— У меня умирала мать. И в управлении тюрем сочли, что я буду помогать в уходе за ней. В сущности, это было решением управления.
Этот ответ был неполным, как и все ответы, которые Джиллиан давала Артуру. Когда она вышла из тюрьмы, у нее не было гроша за душой — все забрали правительство и адвокаты. И Даффи Малдауэр, ее так называемый спонсор в программе двенадцати шагов, предложил ей жилье. Но все-таки она иногда недоумевала, подобно Артуру, почему вернулась на место преступления в полном смысле этого слова.
— Когда отведенный срок помощи по уходу истечет, возможно, попрошу разрешения уехать.
— Она умерла? Твоя мать?
— Четыре месяца назад.
— Мне очень жаль.
Джиллиан пожала плечами. Она еще не разобралась, как относится к смерти отца и матери. Правда, то, что она не размышляла о таких вещах, долгое время казалось одним из ее немногих достоинств. Дом и детство у нее были хуже, чем у большинства, лучше, чем у кое-кого. Алкоголики-родители, шестеро детей, постоянное состояние соперничества и войны всех против всех. Для Джиллиан единственным достоинством этого воспитания было то, что оно побуждало ее пробиваться в жизни. Это напоминало исход из Помпеи — от тлеющих развалин и отравленного воздуха можно только бежать. Цивилизации надо будет возрождаться в другом месте. Джиллиан возлагала все свои надежды на два достоинства — ум и красоту. Она была хорошенькой, сообразительной и, обладая этими ценными качествами, не видела, как прошлое может ей помешать. Джилл Салливан, родившаяся в том доме, преобразилась в ту Джиллиан, которую она создала своей волей. А потом уничтожила.
— Мой отец умер три месяца назад, и я до сих пор сам не свой, — сказал Артур, страдальчески наморщив низкий лоб. — Он постоянно сводил меня с ума. Думаю, такого нервозного человека свет не видел. Странно, что беспокойства не свели его в могилу много лет назад. Но знаешь, все эти метания и страхи мне всегда давали понять, как он нас любит.
Артур поднял на нее застывший, словно бы устремленный в прошлое взгляд. Он напоминал щенка, постоянно тычущегося влажным носом тебе в руку. Через секунду Артур показался обеспокоенным то ли тем, как много сказал о себе, то ли ощутил неловкость Джиллиан.
— Почему я рассказываю тебе об этом? — спросил он.
— Видимо, думаешь, что такой, как я, делать больше нечего, как тебя слушать.
Тон Джиллиан был совершенно разговорным, и сначала ей казалось, что в ее словах не должно звучать укора. Но укор прозвучал. Казалось, откровенная грубость ее замечания потрясла их обоих. По одутловатому лицу Рейвена прошла дрожь, потом он выпрямился и застегнул пуговицу на пиджаке.
— Извини, что докучал. Я ошибся, подумав, что у нас есть нечто общее.
Решив справиться с собой, Джиллиан нашла в сумочке пачку сигарет и закурила. Но когда чиркала спичкой, рука ее дрожала. Поддаться стыду было для нее большой опасностью. Тогда ей никогда не выбраться из-под горы обломков. Она смотрела, как пламя ползет по спичке, превращая серый картон в пепел. Услышала, как сидевший напротив Артур застегнул на портфеле «молнию».
— Возможно, придется вызвать тебя повесткой и снять показания под присягой, — сказал он.
«Вот тебе на, — подумала Джиллиан. — И конечно же, растерзать меня. Кстати, заслуженно».
— Повестку можно отправить по почте?
Артур спросил, как связаться с ней, не обращаясь в отдел федерального суда по условно-досрочному освобождению, и она сказала, что живет в цокольном этаже дома Даффи Малдауэра. Малдауэр, в прошлом католический священник, некогда был главным обвинителем в зале Джиллиан и, таким образом, постоянным противником Рейвена. Однако Артур даже не счел нужным поинтересоваться из вежливости, как он поживает. Вместо