сомнений. Но даже наша лучшая работа, лучшие суждения не всегда совершенны. Я хочу сказать, что ошибка возможна.
— Нет, невозможна. — На толстой шее Старчека сквозь жирок проступили вены. — Убийца Шланг. Он знал двух убитых. У него существовал мотив убить обоих. Он признался. Он раньше нас знал, что послужило орудием убийства, в кармане у него была камея Луизы. Он виновен, и я не позволю тебе разыгрывать Деву Марию. Сама запутаешься и меня запутаешь.
— Ларри, мне наплевать на то, какой шум поднимает Артур или даже судья. Думаешь, я махнула бы рукой на тройное убийство? Думаешь, повернулась бы спиной к Джону Леонидису и тем двум девушкам? Посмотри на меня и скажи, веришь ли ты подобному?
Как только официантка принесла выпивку, он схватил стакан с виски и ополовинил его. Спиртное ему не помогало. У него явно кружилась голова. К тому же он был раздражительным. Мюриэл знала это уже давно.
— Я не хочу больше слышать этой ерунды насчет ошибок, — сказал он.
— Я не утверждаю, что это ошибка. Я просто исполняю профессиональный долг, рассматривая такую возможность.
— Послушай, над этим делом работал я. В одиночку. Вся полиция умыла руки, когда газеты перестали писать о том убийстве. Я один дожимал его. Я раскрыл это дело. Вместе с тобой. И ради тебя, если хочешь знать правду. Так что не говори, что здесь какая-то треклятая ошибка.
— Ради меня?
Внутри у Ларри бурлила ярость. От этого у него увеличились глаза — он весь словно бы увеличился.
— Не притворяйся, будто не понимаешь этого, черт возьми. Тут все одно к одному, Мюриэл, разве не так? Это дело. Ты метишь в прокуроры. Решаешь стать великой. Решаешь выйти за Толмиджа. Решаешь войти в историю. Решаешь оставить меня. Так что не говори, что тут какая-то ошибка. Поздно уже. Я веду свою никчемную жизнь, а ты выбиваешься в звезды. Не притворяйся, будто не знаешь, что представляет собой эта игра, сама ведь устанавливала все треклятые правила.
С этими словами Старчек швырнул зеленую салфетку на тарелку и зашагал прочь так быстро, что, окажись кто-то на пути, сбил бы его с ног. Взятая из дома маленькая вещевая сумка подскакивала на его плече.
Глядя ему вслед, Мюриэл ощутила комок в горле. Произошло нечто очень серьезное. Сперва она подумала, что потрясена силой его вспышки. Но потом осознала, что главное произошло десять лет назад. Раны Ларри не зажили. А она считала, что он такой, каким выглядит, — слишком самоуверенный, чтобы долго страдать из-за чего бы то ни было. Такой же она старалась видеть себя.
Одна из ее подруг любила говорить, что еще в школе узнаешь все возможное о том, как любовь начинается и кончается. В обширную сферу между концом и началом, в темные джунгли длительных отношений проникаешь только взрослой. Но ядерная вспышка, когда любовь возникает и приходит к концу, одинакова в любом возрасте. И то, что школьницы сказали бы о вспышке Ларри, видимо, было правдой: она означает, что чувство его до сих пор не прошло. Осознав это, Мюриэл почувствовала себя в какой-то опасности.
Ларри оставил спортивную куртку на спинке стула. Мюриэл посмотрела на нее, потом пошла с нею в бар, думая, что он будет там. Но в баре его не оказалось. Наверху она негромко постучала в дверь его номера.
— Ларри, открой. Я принесла твою куртку.
Старчек уже расстегнул рубашку на выпирающем брюшке и держал в руке бутылочку виски из мини-бара. Уже початую. Взяв куртку, он швырнул ее на кровать, не решаясь смотреть на Мюриэл.
— Ларри, может, перестанем злиться? Нам еще много работать над этим делом.
— Ты не злишься. Злюсь я. — Он глянул на бутылочку, завинтил ее пробкой и бросил за несколько футов в урну для мусора. — И сейчас не столько злюсь, сколько беспокоюсь.
— Нам, пожалуй, следует поговорить.
— Зачем?
— Ларри, не заставляй меня стоять в дверях.
У Мюриэл обе руки были заняты, в одной она держала набитый портфель, в другой дорожную сумку. Старчек, отвернувшись, жестом пригласил ее войти. Лысина на его макушке покраснела от выпивки.
— Мюриэл, я даже не знаю, почему это сказал.
— Ларри,