Он был знаменит тем, что часто резко прерывал беседу. Однако сейчас Стэн примостился на передней части своего массивного стола из красного дерева. Я собирался спросить, как он ухитрился дожить сегодня до половины пятого, а белая рубашка ну совершенно не помята, но момент, как обычно, оказался неподходящим.
— Джордж, — промолвил Стэн, — я хочу рассказать тебе одну историю. Не возражаешь? Она невеселая. Ты когда-нибудь слышал о том, как я решил стать прокурором?
— Нет.
— Так вот, я об этом вспоминаю очень редко, но сейчас тебе расскажу. У моего отца был брат, его звали Петрос. Разумеется, мы, дети, звали его Питер. Дядя Питер считался в нашей семье паршивой овцой. В том смысле, что держал не ресторан, а только газетный киоск. — Видимо, в этом было что-то смешное, поскольку Стэн позволил себе короткую сдавленную усмешку. — Вот говорят — тяжелая работа, тяжелая работа. Я слышал от здешних молодых юристов жалобы на тяжелую работу. Они так называют ночные бдения за бумагами. Нет, друг мой, вот у дяди Питера была действительно тяжелая работа. Вставать в четыре утра. Стоять в своей маленькой угловой кабинке при любой погоде, даже при самой скверной, под пронизывающим холодным ветром, в дождь, порой со снегом. Всегда. Протягивать покупателям газеты, принимать мелочь, давать сдачу. Он занимался этим двадцать лет. Наконец к сорока годам Петрос преисполнился желания что-то изменить в своей жизни. А тут подвернулись знакомые ребята, у которых была заправочная станция почти в центре города. Место — ну прямо золотая жила. А они вдруг почему-то решили покончить со своим бизнесом. И Петрос купил их заправочную станцию, истратив все до последнего цента. Все, что накопил за двадцать лет, пока ишачил в своем газетном киоске. Купил, значит, а вскоре выяснилось кое-что, чего дядя Питер не знал. Например, что по плану реконструкции центра этот угол вместе со всем кварталом подлежит сносу, о чем было объявлено всего лишь через два или три дня после совершения сделки. Понимаешь, это был наглый, грязный обман в стиле округа Киндл. И все драхмы, что имел дядя Питер, пропали до последней. Я был тогда еще мал, но уже что-то читал о гражданских правах. И сказал ему: «Дядя Петрос, почему бы тебе не пойти в суд с иском?» А он посмотрел на меня и засмеялся: «Дорогой мой, откуда у меня на это деньги? На то, чтобы нанять адвоката. На то, чтобы купить судью». Да в любом случае было понятно, что того, кто заранее знал о плане реконструкции центра, в Главном суде округа Киндл не одолеешь. Вот тогда я и решил, что стану прокурором, не просто юристом, а именно прокурором. Неожиданно я осознал, что это самое важное — добиться, чтобы перестали надувать всех Петросов. Я поймаю за руку продажных судей и адвокатов, которые им платят, и всех других плохих парней, делающих мир таким мерзким и несправедливым. Вот что я сказал себе тогда, в тринадцать лет.
Сеннетт замолк, чтобы перевести дух, рассеянно трогая пальцами резное украшение по краю стола. Это был Стэн в своей самой лучшей ипостаси, и он об этом знал.
— Теперь дерьмо распространилось слишком далеко по округу. Очень многие отводят глаза в сторону, пытаясь себя уговорить, что это неправда. Но это правда. А еще они говорят, мол, сейчас все равно лучше, чем в ужасные прежние времена. Но это не оправдание. — Последнюю фразу Стэн произнес с нажимом, и мое сердце сжалось. Но то был не упрек, а лишь пафос, который подпитывал его энергией. — А я, значит, все это время наблюдал. Выжидал. И вот теперь мне представился случай. Огастин Болкарро мертв, и вся эта дрянь должна погибнуть вслед за ним. А теперь слушай внимательно. Одно из двух: либо я поимею сукиного сына Туи и его грязную шайку, либо превращусь в дерьмо. Я не собираюсь отправлять в тюрягу этих двух мелких жуликов и позволить Туи через год возглавить судебную власть в округе, чтобы он продолжил заниматься своими грязными делишками, только на более высоком уровне, как всегда здесь было заведено. И я знаю, что говорят обо мне люди. Знаю, что они думают. Но поверь,