ком идет речь. А мы? Кто мы такие? Фивор и Диннерштайн. Приходящих сюда клиентов, людей маленьких, арендующих жилье в многоквартирных домах с коридорной системой или бунгало, а также надменных докторов, являющихся для объяснений, их всех интересовало только одно: преуспеваем мы или нет, умеем ли выигрывать дела. И это нужно было показать. Ездить в «мерседесе», носить дорогую модную одежду, а ваш офис должен выглядеть так, словно в любую секунду в дверь войдет Робин Лич. Когда мы только начинали, я сказал Мортоку: «Давай думать, как нам здесь устроить Голливуд».
«Вот именно, Голливуд», — подумала Ивон. Фивор напомнил ей бесцеремонных нахальных типов, которые появились у них в городе, когда она еще училась в младших классах. В тот период в горах неподалеку возникли два лыжных курорта, обезобразившие окрестности, как два угря на чистом лице. Это были разговорчивые мужчины, большей частью темноволосые, самовлюбленные дельцы вроде Фивора с манерами первого парня в округе. Ивон они казались слизняками, и она чуть ли не удивлялась, не оставляют ли они после себя жирные борозды. Теперь-то она уже опытная, как-никак, десять лет проработала специальным агентом и навидалась разного. Сначала в Бостоне пришлось работать с наркоманами, а это, все знали, хуже некуда. «А здесь что, — говорила Ивон себе, — здесь ничего. Только следить, чтобы он делал свое дело без всяких финтов. А так — плевать на этого мерзавца. Пусть у него будет хоть стригущий лишай. Мне-то что. Лишь бы операция проходила нормально».
Они вошли в кабинет Фивора. Его секретарша Бонита, симпатичная гладкокожая латиноамериканка с копной волос, подвергнутых всевозможным разрушительным косметическим экспериментам, и соответствующим макияжем, поздоровалась. Фивор принялся энергично разъяснять Ивон обязанности помощницы. Она будет заниматься свидетелями, выписывать предписания для явки в суд и на дознания, отвечать за регистрацию и хранение судебных документов, а также встречаться с клиентами для сбора информации по делу.
— И вот еще что, — продолжил Фивор, — с этого момента чтение почты я перекладываю на вас с Бонитой. Пятнадцать лет мучений, разве этого недостаточно? Теперь, когда мне исполнилось сорок, я вдруг понял: жизнь слишком коротка. В мире существуют лишь два непреложных закона: всемирного тяготения и того, что в моей почте всегда содержатся только плохие известия. Я серьезно. Во-первых, разнообразные ходатайства. Вот уж что постоянно отравляет существование. Ответчик нанимает адвокатов с почасовой оплатой. А эти умельцы ради денежек стряпают одно ходатайство за другим. Просто так, чтобы пудрить мозги, поскольку шансов на удовлетворение нет никаких. Ходатайство об отказе в иске. Ходатайство о вынесении судебного решения в суммарном порядке. Ходатайство о пересмотре предыдущего ходатайства. Ходатайство об объявлении Пуэрто-Рико очередным штатом. Можете не верить, но это так. А мы вынуждены нести дополнительные расходы. Ведь нам никто не платит, чтобы отвечать на весь этот дрек. Допустим, я выиграю десять ходатайств, но проиграю одиннадцатое — все равно дело летит в трубу.
Фивор описывал ужасы, с какими Ивон может столкнуться каждое утро, разбирая почту. Письма от клиентов, которых соблазнили другие адвокаты, а потом бросили, часто после нескольких лет работы; извещения о возбуждении встречных исков, инспирированных страховыми фирмами. И, разумеется, никаких чеков там никогда не будет.
— Только плохое, — заключил он.
Все это время Бонита молча, понимающе улыбалась, а затем шеф отпустил ее. Она закрыла за собой дверь, и все шумы офиса — голоса, телефонные звонки, гудение копировальной аппаратуры и факсов — стихли. Ивон и Робби остались одни. Кабинет у него был просторный. Кожаный диван, письменный стол, столики в современном стиле из дерева и стекла. Пол покрывал огромнейший бухарский ковер цвета красного вина. Ивон стояла в центре этого ковра.
Робби фамильярно вздернул подбородок в ее сторону и тихо произнес:
— А теперь признайтесь, как вас зовут на самом деле?
Она