страницу из легендарной, почти мифической тетради Микеланджело. Финн даже знала, кто сшивал эту тетрадь: Сальваторе дель Сар-то, близкий друг Микеланджело, регулярно составлявший подшивки набросков, которые художник делал, работая над своими фресками. Но почему этот листок оказался в задней части ящика в Паркер-Хейл? И как он вообще попал в музей?
Она проверила инвентарный номер на ацетатной обложке, перенесла его в рабочий блокнот и перешла к нише с компьютером. Набрав номер на клавиатуре, Финн запросила в базе данных сканированный слайд соответствующей единицы хранения и, к величайшему удивлению, увидела лишь пустой белый экран и надпись: «Визуальная репрезентация отсутствует».
Вернувшись в главное меню, она затребовала любую документацию, относящуюся к данному инвентарному номеру, и получила имя малозначительного венецианского живописца, художника по имени Сантьяго Урбино, о котором ей, по смутным воспоминаниям, вроде бы доводилось что-то читать. Там же имелась ссылка на сведения об источнике поступления. Индексы файлов совпадали, то есть сведения о художнике и истории приобретения экспоната относились к данному графическому листу.
Согласно компьютерному файлу рисунок, автором которого числился Урбино, в 1924 году был выкуплен из частной коллекции швейцарским филиалом Галереи Хоффмана, в 1930 году продан Галерее Этьена Вину в Париже, в 1937 году перепродан Галерее Розенберга и в 1939 году приобретен Уильямом Уайтхедом Хейлом во время его последней предвоенной поездки в Европу, снова через Галерею Хоффмана. С тех пор он являлся частью постоянной коллекции музея.
Финн снова вернулась в главное меню и получила доступ к биографическому файлу музея по Сантьяго Урбино. Современник Микеланджело и Леонардо да Винчи, Урбино был обвинен в вивисекций, производившейся над животными в безнравственных целях, осужден, отлучен от Церкви и, скорее всего, казнен.
Читая эти строки, Финн приглаживала волосы и теперь, глядя на экран, так задумалась, что даже забыла убрать руку с головы. С исторической точки зрения каталожная справка выглядела вполне удовлетворительно, но она знала, что такой ничем не примечательный художник, как Урбино, просто не мог выполнить этот великолепный рисунок.
– Мисс Райан, могу я поинтересоваться, чем это вы занимаетесь?
Финн подскочила и повернулась на сиденье.
Александр Краули, директор музея, стоял прямо позади нее с рисунком Микеланджело в руке и негодующим выражением на лице.

ГЛАВА 3

Краули был представительным мужчиной немного за шестьдесят, с густыми седыми волосами, квадратным лицом и умными глазами. Правда, росту в нем было не больше пяти футов девяти дюймов, и Финн не сомневалась, что он казался выше за счет утолщенных подошв и каблуков своих дорогих туфель. Как всегда, директор был облачен в костюм-тройку, но сегодня выглядел особенным франтом. Возможно, потому, что вечером собирался на прием сотрудничавшего с музеем благотворительного фонда, куда таких, как Финн, никто не приглашал.
Однако ее внимание привлекло не это, а то, что Краули держал в руках музейный экспонат, не надев белых перчаток. Оно конечно, у директоров, в отличие от простых сотрудников, руки не перепачканы красками или иными потенциальными загрязнителями, но ведь порядок есть порядок, о чем Финн и не преминула высказаться.
Лицо Краули, и без того уже красное, побагровело.
– Надеты у меня перчатки или нет, это вас не касается. А вот меня то, чем вы здесь занимаетесь, касается напрямую, и поэтому я спрашиваю: как к вам попал рисунок, к которому вы не имеете никакого отношения?
– Доктор Краули, он находился в ящике, с которым я работала, производя инвентарную сверку. Поначалу мне показалось, что это обычная единица хранения.
– Поначалу?
– Да. По-моему, рисунок неверно аннотирован.
– Как так?
– Согласно каталогу под данным инвентарным номером числится работа Сантьяго Урбино, второстепенного живописца венецианской школы.
– Я знаю, кто-такой Сантьяго Урбино, – буркнул Краули с таким видом, словно она усомнилась в его