а уж та толкает частным лицам вроде Крессмана.
– Который кончает тем, что оказывается располосованным на ленты в собственном плавательном бассейне.
– Ты считаешь, эти два факта как-то связаны между собой?
– Уйма денег.
– Но ничего не похищено.
– Ты как-нибудь можешь сложить все эти цифры на этих листах?
– Думаю, да.
Кении поработал с компьютером еще несколько минут. Появилась цифра:
$273 570 000
– И это у одного парня? – ахнул молодой детектив. – Раны Христовы!
– Я думаю, Кении, – сказал Иззи, – мы с тобой заплыли слишком глубоко. Как бы нам не потонуть!
И рассмеялся.
А вот Кении во всем этом ничего смешного не видел.

ГЛАВА 34

Квартира Эрика Ташена на Пятой авеню находилась на верхнем этаже здания середины 1940-х годов, с фасадом, выходившим на Центральный парк, и окнами, откуда открывался впечатляющий вид на Овечий луг и Променад. Насколько мог судить Валентайн, сама квартира была вполне скромной: пять или шесть комнат, одна спальня с кабинетом, но местоположение, вид из окон и заполнявшие жилище произведения искусства говорили о большом достатке. В холле красовалась шелковая ширма работы Уорхола, всю стену в гостиной занимало полотно Роя Лихтенштейна, а напротив нашлось место для объемного творения Джулиана Шнейбла. Судить по убранству этого помещения о семейном положении его владельца было бы затруднительно: женской руки здесь не чувствовалось, но и специфический налет гомосексуальности тоже отсутствовал. Скорее всего, Ташен жил один.
Сам Ташен оказался стройным, хорошо одетым мужчиной в белоснежной шелковой рубашке с открытым воротом, белых же джинсах, сшитых на заказ, и дорогих мокасинах на босу ногу. Правда, часы на его запястье были из нержавеющей стали, и никаких украшений он не носил. Судя по всему, ему уже минуло пятьдесят, но седина тронула его темные волосы лишь на висках, да и морщин на чисто выбритом лице не наблюдалось. Когда он встретил Валентайна у дверей, на носу у него были очки для чтения в красной оправе, а в руках – несколько страниц из «Нью-Йорк тайме». Проводив посетителя в гостиную, хозяин усадил его на не совсем новую, но обитую мягкой кожей софу, а сам уселся в гармонировавшее с ней по материалу и тону кресло, стоящее рядом с кофейным столиком со стеклянной столешницей.
– Вы, я вижу, коллекционируете шестидесятые и семидесятые, – заметил Валентайн, глядя через плечо Ташена на огромное полотно Лихтенштейна.
На холсте были изображены софа и кресло, похожее на то, в котором сидел хозяин дома. Своего рода маленькая шутка, художественный каламбур. Ташен пожал плечами, потом прокашлялся.
– Оставив ткацкий свой челнок, забросив все дела, Она в три шага по полу к окошку подошла. Был возле замка виден пруд, там лилия цвела, И шлем с плюмажем под окном она узреть смогла.
Она смотрела с башни вниз, на гордый Камелот, Но ткань сорвалась со станка, в окошко улетая, И раскололось зеркало от края и до края. «Увы, я проклята!» – она воскликнула, стеная. Да, так воскликнула она, миледи де Шалот.
Он ухмыльнулся.
– Когда столько лет имеешь дело с Уильямом Холманом Хантом, Бёрн-Джонсом и остальными, поневоле начинаешь думать не только о том, чтобы повесить что-то на стены.
– Вы по-прежнему работаете куратором?
– По-прежнему? – нахмурился Ташен. – Это имеет какое-то отношение к Паркер-Хейл?
– Питер звонил вам?
– Иначе бы мы не встретились. С Галереей Ньюмена у меня давние контакты. Он сказал мне, что вы интересуетесь похищенными произведениями. Точнее, теми, что пропали в годы войны.
– Не совсем.
– Тогда чем?
– Скорее кем. Джорджем Гэтти.
– Это, по существу, одно и то же. Всем известно, что Гэтти всегда покупал и продавал краденое.
– А какая тут связь с Паркер-Хейл, если она вообще имеется?
– Сэнди покупал у Гэтти и продавал ему.
– Сэнди? То есть Александр Краули?
– Да.
– Вы были коллегами?
– Да, работали в одно время.
– Насколько я понимаю, вы были главным претендентом на должность Корнуолла, но Краули переиграл вас.
– Переиграл – не то слово. Более подходящее – опорочил.
– Вы ушли