составе его правления и попечительского совета числились имена многих влиятельных особ, от мэра и комиссара полиции до личного секретаря кардинала Нью-Йорка. Пусть далеко не самый большой в Нью-Йорке, этот музей определенно являлся одним из самых престижных, и для Финн получить работу интерна в отделе графики было бесспорной удачей. Во всяком случае, лучше, чем место помощника преподавателя, и к тому же это позволяло ей в какой-то мере преодолеть комплекс неполноценности, связанный с тем, что первую свою степень она получила в котирующемся не слишком высоко Университете штата Огайо.
В этом отношении у Финн просто не было выбора: в том университете, на кафедре археологии, работала ее мать, и это давало ей возможность посещать занятия бесплатно. Но вот жизнь в Нью-Йорке для нее бесплатной не была, и, чтобы пополнить кошелек прибавкой к стипендии, ей приходилось браться за любую работу. Вот почему она подвизалась в качестве натурщицы, снималась в качестве модели для каталогов всякий раз, когда получала звонок из агентства, преподавала английский новым иммигрантам, помогала по хозяйству и присматривала за детишками сотрудников факультета. И не только за детишками, но и за комнатными растениями или домашними животными. Порой казалось, что вся ее жизнь пройдет в этом лихорадочном, изнурительном ритме, так никогда и не обретя нормального темпа.
Спустя полчаса после того, как она покинула класс рисования, Финн остановилась перед Музеем Паркер-Хейл, прицепила велосипед к очередному фонарному столбу и взбежала по ступенькам к огромным дверям, увенчанным классическим рельефом из слегка задрапированных обнаженных фигур. Перед тем как открыть окованную латунью дверь, Финн подняла глаза на рельеф, скользя взглядом с одной обнаженной фигуры на другую, а потом стянула шапочку и вновь распустила волосы, а бейсболку и резинку убрала в рюкзак. Она улыбнулась старому Уилли, седовласому охраннику, и бегом устремилась вверх по широкой лестнице розового мрамора, но невольно задержалась на лестничной площадке, задержавшись взглядом на висевшем там полотне Ренуара «Купальщицы в лесу».
Любуясь мягкими изящными линиями и прохладной, голубоватой лесной зеленью, придававшей полотну столь необычный, почти загадочный колорит, Финн не в первый раз задумалась о том, не была ли эта картина отображением одного из посещавших Ренуара видений, сна или фантазии, никак не связанных с конкретной натурой. При желании на сей счет можно было бы написать целую диссертацию, но независимо от того, что она думала по этому поводу, перед ней находилось просто красивое живописное полотно.
Посвятив созерцанию картины добрых пять минут, Финн повернулась и поспешила ко второму пролету. Она миновала небольшую галерею Брака, потом прошла по короткому коридору к двери, не помеченной никакой надписью, и зашла внутрь. Здесь, как и в большинстве других галерей и музеев, картины или артефакты демонстрировались в специально оборудованных экспозиционных залах, тогда как основная часть кропотливой музейной работы протекала позади них, в скрытых от взоров посетителей фондохранилищах. Финн оказалась в служебном помещении фонда графики Паркер-Хейл, длинном, тянущемся вдоль северной стены здания коридоре, залитом искусственным светом потолочных люминесцентных светильников.
Коллекции хранились в неисчислимом количестве влагонепроницаемых ящиков для бумаг, выстроившихся вдоль внутренней стены. Между невысокими, по плечо, застекленными шкафами находились ниши, каждая из которых была оснащена письменным столом, стулом и большим плоским смотровым столом, предназначавшимся для тщательного изучения отдельных экспонатов. Столешницы таких столов представляли собой листы вставленного в деревянные рамы и подсвеченного снизу полупрозрачного белого стекла. Каждый стол был снабжен фотокопировальным стендом для копирования графических материалов на слайды, а в каждой второй нише находился компьютерный терминал с полной инвентарной описью коллекции, включавшей, наряду с фотофиксацией предмета, его словесное