выдержанных в карамельно-коричневых тонах. Между кушетками, покоясь на большой распластанной шкуре зебры, стоял квадратный кофейный столик с рамой из тикового дерева и столешницей из квадратов тяжелой кованой бронзы. На расставленных там и сям ломберных и журнальных столиках красовалась всякая всячина, от фотографий в серебряных рамках до искусно декорированных золотых портсигаров и как минимум трех – во всяком случае, столько попалось на глаза Финн – серебряных куммайя.
– Я вижу, вам нравятся мои вещи.
Голос раздался откуда-то сверху. Финн подняла голову и увидела смотревшего на них с галереи старика с тяжелым подбородком. Потом он исчез, послышался тихий гудящий звук, и через несколько секунд человек появился в дальнем конце комнаты. Он был одет в весьма официальный костюм, вышедший из моды лет тридцать назад. Его волосы, на удивление густые и черные, словно намазанные гуталином, были причесаны в стиле Рональда Рейгана, большие голубые глаза выглядели выцветшими и бледными. Узловатые кисти рук были усеяны коричневыми родимыми пятнами. При ходьбе он тяжело опирался на трость, оканчивающуюся треножником, и слегка подволакивал правую ногу, а левое плечо у него было чуть-чуть выше правого. Несмотря на отсутствие седины или лысины, не оставалось сомнений, что ему уже за восемьдесят. Используя левую руку, он сделал жест тростью.
– Садитесь, – любезно промолвил старик, указывая на коричневые кожаные диваны.
Финн и Валентайн последовали его приглашению. Для себя старик выбрал массивный деревянный стул с прямой спинкой, стоящий под прямым углом к ним. Дворецкий-телохранитель появился со старинным серебряным кофейным сервизом, поставил его перед ними и исчез.
– Эдуард Уинслоу, – сказал старик. – Его часто путают с Полом Ривере.
Он извлек из кармана шишковатую бриаровую трубку и разжег ее черной, с откидной крышкой зажигалкой времен Второй мировой войны, натренированным движением защелкнул крышку и выдул облачко дыма с яблочным ароматом.
«Одна тайна разрешилась», – подумала Финн.
– Правда, Уинслоу гораздо более ранний, чем Ривере, – заметил Валентайн. – И лучше, на мой взгляд, в малых формах. Ривере был слегка мелодраматичен, как и его политика.
– Вы разбираетесь в серебре?
– И политике, – улыбнулся Валентайн. – Особенно мелодраматического типа.
– Кто ваша молодая и удивительно хорошенькая спутница?
– Меня зовут Финн Райан, полковник. Мы пришли к вам по поводу куммайя, который вы преподнесли в дар францисканцам.
– Вы имеете в виду тот, что в конечном итоге оказался воткнутым в горло бедного Алекса Краули? – Старик рассмеялся. – Я бы и сам сделал это с огромным удовольствием, но сильно сомневаюсь, чтобы мой артрит позволил мне это, не говоря уже об апоплексическом ударе, который поразил меня примерно год тому назад. Увы, я уже не тот, что был раньше.
– Вы знали Краули? – спросил Валентайн.
– Знал, и достаточно хорошо для того, чтобы относиться к нему с неприязнью. Он был из тех, кого у нас, коллекционеров, принято называть статистиками. Занимался искусством, но не любил и не чувствовал его.
– А как вы с ним познакомились? – спросила Финн. – Через музей или через францисканцев?
Старик устремил на нее долгий, почти хищный взгляд, от которого по коже у нее побежали мурашки.
– Ни то и ни другое. Впрочем, это к делу не относится. Оглянитесь по сторонам, мисс Райан. Я правильно назвал ваше имя? Я живу ради искусства. Я очень много его покупаю. Если покупаешь произведения искусства в таких масштабах, как я, то часто оказывается, что перехватываешь что-нибудь у организаций вроде фонда Паркер-Хейл. У них имелся ряд работ «малых голландцев», а это как раз то, чем я интересуюсь.
– За исключением Ренуара, – заметил Валентайн, кивнув на картину над камином.
– Да, я купил его почти в конце войны.
– О, – неопределенно сказал Валентайн и замолчал. Гэтти был собирателем – вульгарным, если судить по декору его гостиной, – а все коллекционеры любят прихвастнуть.
– Вообще-то говоря, в Швейцарии.
– Странно, там вроде война не велась.
–