мылом воду. И тут увидела, что констебль Хэррик наблюдает за ней глумливым взглядом злобных глазок, и решила, что плакать больше нельзя.
– Извините, – пробормотала она сержанту.
– Ничего, детка. Такое бывает. Так кому нам позвонить?
Ники покачала головой, по-прежнему не в силах никого вспомнить. Роберта она беспокоить не могла, у него и так проблемы на работе, да и вообще, она оставила ему записку. Больше она никого не знала. Другие девушки из парка помочь не смогут. Они такие же, как она: не имеют никакого веса. Подошла бы директор ее колледжа, она всегда была доброй и дала ей отличные рекомендации, но Ники не решалась ее побеспокоить. В любом случае прошло уже более двух лет со дня их последней встречи. Она, вероятно, забыла, кто такая Ники.
– А твои родители, детка?
– У меня их нет, – ответила девушка, снова вынужденная воспользоваться грязной салфеткой. Ники подумала о Рени Брукс: та хорошо обращалась с ней, пока Ники жила у них в Бакстоне, больше других напоминая настоящую мать, но это было еще раньше. И потом, Рени никогда даже не пыталась связаться с Ники после того, как социальные работники отдали ее в другую семью, так что, наверное, она все же далека от настоящей матери. Не было никого, кто мог бы, по мнению Ники, помочь ей. К Антонии обращаться нельзя ни в коем случае, да она и не приедет, раз Ники обвинили в убийстве Шарлотты. Зачем это ей?
Видя на лице сержанта жалость, смешанную с растущим нетерпением, Ники постаралась собраться с мыслями. Есть еще женщина в агентстве по найму нянь, но она, конечно, не откликнется. Только, скорей всего, рассердится, да и вообще, меньше всего на свете Ники хотелось, чтобы во время возможного допроса рядом с ней находилась эта женщина. При мысли о том, какие ей могут задать вопросы, в голове у Ники прояснилось, и она вспомнила единственного человека, имеющего хоть какой-то вес и обращавшегося с ней дружелюбно после исчезновения Шарлотты.
– Есть такая Триш Макгуайр, – нерешительно проговорила Ники. – Как вы думаете, можно ей позвонить?
– Думаю, да. Кто она?
– Родственница моей хозяйки.
– Антонии Уэблок? – удивленно спросил сержант. Видимо, он знал о деле больше, чем представлялось Ники.
– Да. Но я не знаю номера ее телефона.
– Ничего, – сказала за спиной Ники сержант Лейси. В ее голосе тоже прозвучало удивление, но еще и интерес и даже, пожалуй, тревога. – Я его знаю.
– Тогда все в порядке. Теперь, Ники, пойдемте, а мы позвоним ей от вашего имени.
Ники затрясло, когда она пошла за ним, и она обернулась к сержанту Лейси, которая внезапно показалась ей почти приветливой.
Дежурный повел Ники по длинному коридору с крашеными желтыми дверями, по виду железными, в каждой из которых была маленькая решетка. По сотням телефильмов Ники знала, что это за двери. Полицейский отпер одну из них и распахнул.
Вообще-то многократно виденное по телевизору не должно было сильно испугать ее наяву, однако испугало. Никакие телепередачи не подготовили Ники к ощущению, охватившему ее, когда она мимо сержанта прошла в маленькое помещение с очень низкой, почти на полу кроватью и унитазом в углу. Сержант больше ничего не сказал, но вполне ласково взглянул на нее, захлопывая дверь. Ники услышала, как она со стуком ударилась о дверную раму, потом раздалось клацанье замка.
Ники не знала, что ей теперь делать. Она не догадалась захватить книгу, а в камере не было ни телевизора, ни радио. Постояв мгновение, она села на край кровати, глядя на запертую дверь. Толщина двери, на которую она обратила внимание, входя в камеру, почему-то ввергла ее в еще большую тоску. Ее посадили за решетку, и теперь остается только ждать, пока за ней не придут и не начнут допрашивать. Она в тюрьме. Ники услышала пронзительный голос одной из самых первых своих приемных матерей, которая в перерыве между едой застала девочку за поеданием печенья из кухонного шкафа:
– В тюрьме – вот где ты закончишь, маленькая воровка! Грязная дрянь! Мерзкая неряха! Маленькая воровка!
Закрыв глаза, словно это могло отключить воспоминания,