методичностью движущаяся по ухоженным лужайкам, сквозь невысокий кустарник и по плоским заасфальтированным дорожкам общественного парка, очевидно, в поисках улик.
– Это была Антония Уэблок, мать четырехлетней Шарлотты, которая пропала вчера днем из парка рядом с их домом в Кенсингтоне, куда пришла со своей няней, – бесстрастно сказал диктор. – Полиция выражает тревогу за здоровье ребенка.
Триш положила ладони на корпус телевизора и наклонилась, уткнувшись лбом в костяшки пальцев. Это жесткое прикосновение помогло ей изгнать образы, которые воображение прокручивало в ее мозгу. Она подошла к телефону и набрала номер Антонии.
Через четыре гудка она услышала знакомое сообщение, продиктованное в высшей степени царственным тоном Антонии. В нем не было ни малейшего снисхождения к тому, кто желал бы связаться с ней, быть может ожидая хотя бы любезности с ее стороны, и в данных обстоятельствах это казалось обескураживающе неуместным.
– Этот автоответчик принимает сообщения для Антонии Уэблок и Роберта Хита… о, и для Ники Бэгшот. Постарайтесь говорить как можно короче. Говорите четко после длинного гудка.
– Это Триш, Антония, утром в воскресенье в… в восемь тридцать. Я только что видела новости и услышала про Шарлотту. Я очень, очень сочувствую. Послушай, я здесь целый день, так что если нужна какая-то помощь… любая… звони. Пожалуйста, звони. Прошу тебя.
Диктор переключился на последний кризис в Африке, где на грани смерти от голода, болезней, войны, преступности и геноцида оказались миллионы детей. Триш ничего о них не знала, а все ее навыки и знания никак не могли помочь им. Какой бы ужасной ни была их судьба, она ничего не могла изменить. Но возможно, она в состоянии помочь Антонии, и сделает все, что в ее силах. Все.
В детстве они друг друга не знали – несмотря на то, что их бабушки были сестрами, – потому что семья оказалась разбросанной географически и разобщенной эмоционально. Но мать Триш, встретившись с матерью Антонии на каких-то семейных похоронах и услышав, что Антония тоже собирается поступать в Высшую юридическую школу, познакомила их друг с другом.
Совершенно несхожие характерами и интересами, девушки, возможно, так и не подружились бы, если бы очень скоро не обнаружили, каким элитарным является юридический Лондон и какими одинокими могут оказаться в нем чужаки. Казалось, что большинство их товарищей по учебе были крестниками судей Высокого суда и младенцами спали в колыбельках, для устойчивости поставленных на старые подшивки юридических журналов. Ни у Триш, ни у Антонии связей в юридическом мире не имелось, и сестрам потребовалась вся взаимная поддержка, на которую они были способны. Возникший альянс со временем перерос в дружбу, которая расцвела и не прекращалась, несмотря на несравненно более высокие результаты Триш.
С тех пор на протяжении всех лет, когда имели место и выбросы адреналина, и неизбежные размолвки, Триш не забывала о великодушной реакции Антонии на ее успехи. Какой бы царственной ни становилась Антония по мере того, как увеличивались ее заработки в торговом банке, куда она устроилась, отчаявшись получить место в органах опеки, Триш всегда старалась отвечать таким же великодушием. На самом деле это было гораздо легче, чем принять то, как Антония поступала с Беном, тихим учителем, за которого она неожиданно для всех вышла замуж, или как повела себя после развода.
Триш взяла кружку и, отпив, обнаружила, что кофе по-прежнему отвратителен. Смысла делать новый не было. Она вылила его в раковину, выключила телевизор и по черной винтовой лестнице пошла наверх принять душ, стягивая на ходу не по размеру большую футболку, в которой спала. Это была одна из тех футболок с надписями, казавшимися Триш смешными при покупке, и которые теперь она замечала, только если кто-нибудь при виде их удивленно хлопал глазами.
В последнее время единственным человеком, видевшим эти футболки, была ее мать, мягкая и добрая женщина. Ее в равной мере тревожила как агрессивность некоторых из этих надписей, так и неспособность