ногтями в ладонь и сожалея, что она такая потная. – Я уже много раз все это рассказывала. Когда я увидела, что ее нет на детской площадке, я спросила у каждого, не видел ли кто Лотти, но поскольку была суббота, конечно, никто не видел.
– Суббота? А какая разница? – с неподдельным удивлением спросил полицейский постарше. Ники вздохнула: она не могла поверить, что он не в курсе дела.
– На неделе в это время дня там бывают почти одни няни, и все мы в основном знаем друг друга и наших детей. Мы за ними за всеми и присматриваем. Если б это был обычный день, кто-то увидел бы, что делает Шарлотта, и остановил бы ее или предупредил меня. Но родители редко своих-то детей знают, не то что чужих. В течение недели они работают с утра до вечера, уходят до завтрака и возвращаются, когда их дети уже спят. С ними живут няни и… и знают их.
Ники замолчала, чтобы вытереть глаза грязным, затвердевшим комком туалетной бумаги, который она нашла в кармане. Антония приказала Ники в разговорах с Лотти называть ее гигиенической бумагой, и Ники обычно не забывала об этом, но про себя она всегда называла ее туалетной бумагой, ведь таким образом она словно бы показывала Антонии фигу, и это было здорово.
– Потом на выходные няни уходят, и на их место заступают эти мамаши. Они ведут детей в парк, бросают их на детской площадке, а сами болтают друг с другом, не обращая на детей внимания. Поэтому никто из них ничего и не видел, и поэтому они так отвратительно себя повели, когда я сказала, что Лотти потерялась. А я в этом не виновата. Не виновата!
– Хорошо, хорошо. Успокойся. Значит, ты увидела, что Шарлотта исчезла. Пожалуйста, констебль, принесите Ники чашку чаю.
Всем своим видом более молодой полицейский показал, что терпеть не может подобных приказов, и лениво удалился из комнаты для допросов, давая понять, что он тут не мальчик на побегушках.
– Ну вот, он ушел, Ники, дорогуша. Здесь только ты и я. И теперь мы можем все прояснить. Что ты сделала потом?
– Когда ничего не добилась от родителей?
– Да.
– Я спросила у всех детей, которых знала, но никто из них мне не помог. Они, конечно, видели Шарлотту, когда мы пришли, но никто не заметил, что с ней случилось. Поэтому потом я просто побежала по парку, зовя ее и расспрашивая всех встречных, не видели ли они Лотти. И я бегала и бегала, пока не стали запирать ворота, и тогда я пришла сюда. Больше мне некуда было идти.
Ники почувствовала, что сейчас снова расплачется, горячими и липкими, как кровь, слезами, но она не могла позволить им пролиться перед этим человеком. Ни за что, насколько это в ее силах! Он был не такой противный, как другой, но все равно, столько лет скрывая ото всех свои слезы, она не желала давать им волю сейчас.
– А что родители Шарлотты?
– А что они?
Об Антонии ей даже думать не хотелось. Страшно даже представить, как она будет говорить с ней о случившемся с глазу на глаз. При мысли об этом Ники начинало мутить. Роберт, тот нормальный, он понял, что у нее не было злого умысла, но Антонию ни за что в этом не убедить. И если дойдет до дела, Роберт примет сторону Антонии. Ники очень хорошо это знала. В каком-то смысле ему придется так поступить, даже если это несправедливо.
– Вот твой чай, дорогуша, – сказал сержант. – Спасибо, констебль.
Ники сделала глоток, но напиток оказался отвратительным на вкус.
– Ну ладно, дорогуша. Теперь скажи мне вот что. Почему ты снова пришла сюда сегодня утром? Ты сообщила о случившемся вчера. Я полагаю, сегодня утром ты вернулась, чтобы что-то нам рассказать. И что же?
– Ничего, – ответила Ники, отодвигая от себя пластиковую чашку. – Я пришла не за тем, чтобы что-то рассказать. Я пришла узнать, нашлась ли Шарлотта, потому что знала, вы не сочтете нужным позвонить такой, как я, а Антонии с утра дома не будет. Я хотела узнать из первых рук.
– Ты уверена, что ничего не хочешь нам сказать? Понимаешь, мне кажется, у тебя на сердце какая-то тяжесть.
– Нет, никакой!
– Я уже много лет здесь работаю, детка, и навидался таких девушек, как ты. Я знаю,