повернулся ко мне.
- C'est positif, - сказал он, выпрямляя спину. - Пока, конечно, неофициально - я должен разобраться еще и с письменными материалами.
Предстояла утомительная возня с записями, несмотря на то что сравнение снимков всегда гораздо более информативно. Но сомнений в том, что картина не изменится, у Бержерона уже не было. Он протянул руку и взял кружку с кофе.
Как хорошо, что не я буду беседовать с родителями этой Изабеллы Ганьон. С мужем. С любовником. Или с сыном. Мне доводилось присутствовать при подобных объяснениях, и я знаю, какими становятся лица близких умершего. В их глазах мольба. Они заклинают тебя сказать, что допущена какая-то ошибка. Что происходящее - всего лишь кошмарный сон. Что ты что-то перепутал. Потом наступает осознание. В считанные доли секунды мир для них меняется навсегда.
- Спасибо, что сделал это сразу, Марк, - сказала я. - И за предварительное заключение спасибо.
- Хотелось бы, чтобы все побыстрее распуталось.
Он сделал глоток кофе, скорчил гримасу и покачал головой.
- Если желаешь, с Клоделем можешь общаться через меня, - предложила я, старательно пытаясь говорить бесстрастно.
По-видимому, у меня ничего не получилось. Бержерон понимающе заулыбался:
- Не сомневаюсь, что ты сумеешь укротить мсье Клоделя.
- Верно, - сказала я. - Вот в чем он нуждается. В укрощении.
Направляясь к себе, я слышала, как Марк смеется.

* * *

Моя бабушка постоянно твердила, что в каждом человеке есть что-то хорошее.
- Присмотрись повнимательнее, - мягко говорила она, - тогда и разглядишь это хорошее. У всех свои достоинства.
Бабуля никогда не общалась с Клоделем.
Его достоинство заключалось разве что в быстроте. Через пятнадцать минут детектив уже был тут как тут.
Я слышала сквозь закрытую дверь их разговор с Бержероном. Голос Клоделя звучал приглушенно, это означало, что он сильно раздражен. Ему хотелось узнать мнение Бержерона о снимках от него самого, а не от меня, но Бержерону не было дела до его желаний.
Некоторое время спустя Клодель появился в моем офисе. Ни он, ни я не произнесли ни единого приветственного слова.
- Наши предположения подтвердились, - проговорила я. - Это Ганьон.
Клодель нахмурился, но глаза его заблестели оживленно. Теперь он мог приступать к следствию.
Интересно, есть в его душе хоть капля жалости к умершей? - подумала я. Или вся эта история видится ему только как очередная возможность потренироваться? Всех перехитрить, найти злодея.
Я не раз слышала, как над изуродованным телом добродушно подшучивают, дают ему смешные характеристики. Наверное, посредством черного юмора кто-то мирится с чудовищностью убийства, ограждает себя от ужасающей жестокости нашей действительности или маскирует свои истинные чувства. Но есть и такая группа людей, в ком причина легкого восприятия насильственной смерти рождена чем-то иным. Во мне возникло подозрение, что Клодель относится именно к таким.
В течение нескольких секунд я пристально наблюдала за его лицом. Где-то в дальнем конце коридора зазвонил телефон.
Я питала к этому человеку чистой воды неприязнь, но не могла не принимать во внимание тот факт, что его мнение обо мне для меня важно. Я хотела ему нравиться, хотела, чтобы он меня принимал, соглашался со мной.
Я хотела, чтобы они все меня приняли, все члены клуба. В моем воображении возник образ доктора Ленц, читающей мне лекцию.
- Темпе, - прозвучал у меня в голове ее голос, - ты дочь алкоголика. Ты ищешь внимания, в котором он тебе отказывал. Ты желаешь получить папино одобрение, вот и стараешься угодить всем и каждому.
Она помогла мне распознать в себе проблему, но помочь отделаться от нее не смогла. Пришлось справляться самостоятельно. В итоге теперь некоторые даже находят меня безразличной. Но Клоделю я таковой явно не казалась. Так или иначе, вступать с ним в открытое противоборство мне не хотелось.
Я сделала глубокий вдох и заговорила, тщательно подбирая слова:
- Мсье Клодель, а вам не кажется, что убийство Изабеллы Ганьон каким-то образом связано с другими преступлениями,