далеко путешествовал и теперь, отойдя от дел, желаю погрузиться в жизнь общества, предложив свои услуги в той степени, в какой они могут быть оказаны престарелым инвалидом. Насколько хорошо престарелый инвалид знал деревню, куда и как далеко он путешествовал, а также характер предлагаемых услуг остались неизвестными. Если бы я не посещал ежедневные служения в Храме, остаток моих дней мог бы пройти в абсолютной анонимности и частых прочтениях маленькой книжечки, которую я приобрел на вокзале. Несмотря на то что мое имя так глубоко привязано к Новому Завету, что прочесть его можно на дюжине могильных плит на церковном кладбище, я улетел отсюда так рано и так давно, что все забыли, как я выглядел. Новый Завет любопытен — чрезвычайно любопытен, — но он не станет совать нос в чужие дела. Один-единственный факт привел к метафорическому убою жирного быка. В тот день, когда через пять или шесть месяцев регулярное посещение вновь прибывших служб в Храме было вознаграждено приглашением прочитать из Евангелия от Матфея, 5:43 — 48, среди многочисленных отпрысков и отпрысков этих отпрысков на церковной скамье для фермеров в первый раз после неудачного падения с сеновала сидел Дэлберт Мадж.
Мой бывший одноклассник превратился в седовласую, коренастую копию своего собственного деда, и хотя травма после падения доставляла ему массу неприятных ощущений, мозг его был в превосходном состоянии. Дэлберт знал мое имя так же хорошо, как и свое собственное, и хотя не мог сопоставить его с умудренным опытом стариком, призывающим с аналоя любить врагов своих, лицо и голос старика достигли таких глубин его памяти, что сначала он узнал во мне моего отца, и произошло это раньше, чем я успел договорить до конца первую фразу. Великий план вселенной снова сыграл свою таинственную роль: я ничего не знал о том, что мои попытки спасти Чарли-Чарли Рэкета из исключительно эгоистических побуждений, мой визит в комиссию по досрочному освобождению преступников и последующая работа Чарли-Чарли на меня были замечены всем миром фермеров.
Я, дитя улицы Святого Писания, стал героем для поколений фермеров! После крепких объятий по завершении роковой службы Дэлберт Мадж попросил моей помощи в финансовой неразберихе, которая угрожала единству их семейства. Конечно же, я согласился — при условии, что мои услуги будут бесплатными. Путаница в делах семейства Мадж оказалась элементарной, и скоро я начал оказывать подобные услуги другим фермерским кланам. Выслушав в процессе составления поломанных костей фермеров полдюжины описаний моих чудес, врач Нового Завета под покровом ночи посетил мое жилище на улице Святого Писания. Его несложная проблема была решена. К концу года, а к тому времени уже все жители Нового Завета знали о моей «трагедии» и последовавшем за ней «обновлении», я занимался деньгами Храма, фермеров и горожан. Через три года наш священник «проснулся мертвым», как говорят Маджи и Рэкеты, на девяносто первом году жизни. По всеобщему настоянию я принял приглашение на его место.
Каждый день я беру на себя почетные обязанности, которые были возложены на меня этим местом. Церковное одеяние придает мне уверенности: никто не видит моих шрамов. Люцитовая коробочка с останками похоронена глубоко в святой земле у Храма — там лежат мои предки, там буду похоронен и я, там же находятся и останки Грэма Лисона вперемешку с кусочками Маргариты. С черной повязкой на глазу я опираюсь на трость из ротанга и иду, выставив культю правой руки, словно демонстрируя ее всем. Своим искалеченным языком я шепчу то, что, как я знаю, не поймет больше никто.
Начинается фраза так: «Больно бывает...»
К этому, тихо вздохнув, я добавлю два слова, которыми заканчивается та маленькая книжечка, купленная мной на большом вокзале давным-давно. Вот эти слова: «Ах, человечество!»