– милиции, прокуратуры, городской администрации, военных, – забивших двор отеля, Катя ПОСЛЕ ВСЕГО помнила только две «Скорых помощи». Одна, распугивая кур и собак на улицах Двуреченска, умчала Дашу, ее мать и Анфису, помахавшую Кате здоровой рукой: «Ничего, ничего, подружка, все хорошо, прорвемся!»
В другую «Скорую» на каталке погрузили Романа Шапкина, и Катя поехала с ним. Не с Дашей, не с Анфисой, а с ним, потому что…
– Тампон, повязку! Быстрее! Еще тампон! – Молоденький врач в тесном «гробике» «Скорой» нервничал.
Все было тщетно: сквозь толстый слой ваты и марли на груди Шапкина ширилось, росло, росло, ползло кровавое пятно, пропитывая насквозь бинты, самый воздух, не оставляя надежды.
Катя сидела рядом на откидном стуле, держала, обнимала голову Шапкина. Каждый ухаб на дороге отзывался в его большом сильном теле болью.
– Что ж это такое, что ж это такое, чтожэтотакое, чтожэтотакое… – бормотал он. Бредил. – Что ж это такое… Как же это… Розыск идет… Запасайтесь, дьяволы, гробами, буду стрелять! Вот как входили, а тут… Что ж это такое, как же это…
Пятно на груди становилось все больше, больше.
– Если довезем до операционной, спасем, а так… – Молоденький врач с треском разорвал новый перевязочный пакет.
– Роман Василич, миленький… – Катя готова была нести, тащить его на руках, лететь, если бы у нее были крылья. – Роман Василич, ну, потерпите, ну, пожалуйста!
– Какая тоска… – Он смотрел на нее и не видел, он уже практически ничего не видел, уходил. – Тоска…
– Роман Василич, ну, пожалуйста… Не умирайте, я прошу вас, я… А что с нами будет, а мы-то как же. – Катя плакала, ревела. – Как же мы без вас, что мы будем делать, ведь столько всего… их всех столько еще – этих уродов, ублюдков, педофилов, этих Уткиных, убийц, этих скотов… их же столько еще остается, а как же мы без вас с ними со всеми справимся, как же найдем, как посадим, прикончим как… Ну, пожалуйста, не умирайте, помогите нам… А что с детьми будет, с другими детьми? Кто им поможет? Кто, кроме вас, Роман Василич?! Не уходите от нас! Кто им поможет, кто их спасет?!
В затуманенном взоре что-то мелькнуло – тень тени, вернувшейся оттуда сюда. Шапкин напрягся.
– Говорите с ним! – крикнул врач. – Говорите ради бога, не молчите! Мы уже приехали!
Катя бежала рядом с каталкой: двор больницы, коридор, операционная. Двери ее закрылись.
Катя рухнула на банкетку. И сидела долго.
Утро. День белый.
Из травматологии приковыляла Анфиса: куртка на плече внакидку, как ментик гусарский. Плечо и рука в гипсе. Села рядышком.
– С Дашей все хорошо. Ольга с ней.
И опять они ждали долго.
А потом из операционной вышел врач – пожилой, хмурый дядька. И очень просто сказал, как отрезал:
– Состояние тяжелое, но жить будет.
Мимо, точно белые санки, проскрипела каталка.
– Вот и все, – Анфиса вытерла слезы. – Слышишь, Катя, никто больше не умрет. Вот и все.
– Нет, не все.
И на этот раз наконец-то Катя оказалась права.
Сентябрь вступил в последнюю свою декаду. Окрестные леса в золоте и багрянце намокли от дождей и туманов. День проходил за днем под открытым зонтом и отовсюду – с карнизов, с ветвей – срывались тяжелые капли. А потом снова выглянуло солнце и все мокрое высушило, просквозило ветром, готовя к грядущей зиме, к холодам, к снегу.
Сидеть в кабинете следователя прокуратуры и давать свидетельские показания проще как-то в дождливый непогожий день, чем в день солнечный. Но Катя и Анфиса дней, увы, не выбирали.
Солнечным днем они обе переступили порог кабинета начальника ОВД подполковника Поливанова. А там уже собралась вся опергруппа – сыщики, следователь прокуратуры, городской прокурор, все, кроме Романа Васильевича Шапкина, которого после операции переправили в областной военный госпиталь.
Подполковник Поливанов пожал руки Кате и Анфисе. На столе были разложены два паспорта и какая-то папка с листами ватмана.
Следователь прокуратуры передал Кате паспорта.
– Вот, ознакомьтесь. Это ее поддельный паспорт, а это вот настоящий. В отеле она появилась под именем Иды Шиловой.