мой старший у него же учится… физику… Господи ты боже… – Поливанов вытер вспотевший лоб.
– Я сейчас на улицу Ворошилова, – сказал Шапкин. – Водителя фуры возьму туда с собой. Пусть ОН увидит нашего свидетеля.

Глава 32
КРАШЕНАЯ РАМА

То, что произошло ранним утром в квартире Уткина, во всех подробностях и деталях Катя так никогда и не узнала. До нее дошел некий миф, как и до всех в городе. Роман Васильевич Шапкин в последующем разговоре с ней отделался довольно скупым и вместе с тем толковым отчетом. Но то, что на самом деле случилось там, на улице Ворошилова в учительской квартире, для него самого – человека, повидавшего всякое-разное на своем веку, было занесено в совершенно особую графу, на особые скрижали памяти.

ЭТО БЫЛО.
ЭТОГО НЕ БЫЛО.
И ВСЕ-ТАКИ ЭТО БЫЛО, ОН ЭТО ВИДЕЛ.

Лицо Уткина, когда оперативная группа вошла в квартиру… Дверь им открыла Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша. И Шапкин не удивился, застав ее в его квартире – сонную, с припухшим ртом, без макияжа, в одном пеньюаре, наброшенном на голое тело.
И через мгновение – его же лицо, когда он узрел водителя фуры, которого они прихватили с собой. По лицу как волна прошла судорога, в глазах отразился животный ужас. И этот ужас передался их главному, их основному свидетелю по делу: водитель фуры побелел как полотно. Дрожащими руками он полез в карман, достал бумажник, выдернул из него сторублевку, пятидесятирублевку, скомкал и швырнул к ногам Уткина, сидевшего на разобранном диване.
Эта очная ставка по сути своей была нарушением всей процессуальной процедуры, но Шапкин, Поливанов, сыщики – они все пошли на это нарушение. Важна была первая реакция. ЕГО реакция.
На стене в прихожей висел календарь. В ходе обыска его сняли. Один день сентября был обведен черным фломастером. И это было не воскресенье. Это была именно суббота.
На ЕГО лице отразилось все как в зеркале – и этот календарь, приобщенный к делу в качестве улики, тоже. На НЕГО там, в квартире на улице Ворошилова, вообще очень трудно было смотреть. Что-то мешало, вонзалось в вас как острый осколок. Шапкин… он присутствовал при сотнях обысков, допросов и очных ставок за свои двадцать лет службы, но вот этого невидимого, но грозного, наполняющего собой, точно смертной заразой, спертый воздух – острого, ранящего – ЭТОГО он не ощущал, не испытывал никогда и нигде прежде. Уткина надо было допрашивать, задавать ему вопросы, но слова будто застывали, замерзали в горле.
– Так когда же все-таки пропал ваш сын Михаил? – Шапкин чувствовал почти физическую боль. – Утром в воскресенье или ночью в субботу? И кто отвез его на попутной машине в Елмановский лес и там…
Уткин низко наклонился, скорчился.
– И там нанес несколько ударов по голове тупым предметом, предположительно молотком. Куда дел молоток?!
От крика дрогнули стекла в окнах. И – как показалось Роману Васильевичу Шапкину, который в этот момент был словно пьяный от ярости, от бешенства, от этой пронзающей насквозь боли, – конечно же, ему показалось, почудилось, что по зеркалу, укрепленному в простенке между двух окон, прошла какая-то странная рябь.
– Там он, там… я его бросил, – прошептал Уткин.
– Где?
– Там, в лесу, я покажу.
– За что ж ты его убил?
Анжела Харченко по прозвищу Аптекарша, поначалу ничего, совсем ничего не понимающая, уведенная было оперативниками из комнаты, где она с таким пылом и удовольствием отдавалась любви, вновь вернувшаяся («Пустите меня к нему, что вы делаете, как вы смеете, пустите!»), плюхнулась на стул. И зеркало смиренно отразило ее двойника – темные волосы, оголенное плечо…
– Он мне мешал. Он надоел мне. – Уткин уставился в пол, на свои босые ноги. – Она привезла его… моя бывшая жена… она подкинула его мне, как кукушка. Она сломала мне жизнь тогда и попыталась снова ее сломать, когда… когда я только оправился, встал на ноги, когда я собрался жениться на женщине, которую… Да вот на ней же! А сын… его не надо было мне здесь, слышите вы? Я не хотел, не желал видеть его тут, она забрала его, вырастила из него свое