о чем тут же жалеет. К горлу подступает тошнота (несомненная реакция на удар по голове), а в запястьях – руки инстинктивно дергаются, чтобы помочь ей подняться, – ощущается резкая боль. Он связал ей руки за спиной. Даже не глядя, она понимает, что и ноги тоже связаны.
Она перекатывается на спину, подтягивает, насколько возможно, ноги и, напрягая брюшные мышцы, поднимает корпус в сидячее положение.
Синклер наблюдает за ней, растянувшись на песке. Стоит ночь, и свет горящих над эспланадой фонарей на таком расстоянии очень слаб, однако его хватает, чтобы разглядеть в руке Синклера нож. Все прочее, необходимое для осуществления задуманного им действа, так сказать, постановочный инвентарь, разложено полукругом вокруг него.
Отрезок резинового шланга. Жестянка из-под печенья, длинный ремень. На крышке лежит зажигалка "Зип-по". Раздвоенная палка. Ведро. Что-то, похожее на ветку. Клетка, внутри которой по колесу бегают две мышки. Канистра. Контейнер для инструментов. И прозрачный стеклянный ящик, на дне которого свернулась в кольцо черная гадюка.
В нескольких ярдах за ее спиной издает тихое, грозное рычание море.
Перед мысленным взором Кейт показатели гистамина, следы ударов на ступнях, петехия.
– Где мой сын? Где Лео?
– С Лео все в порядке. Я уложил его спать.
– Где?
– У меня дома.
– Он не лег бы спать, не пожелав мне доброй ночи.
– Почему нет? Мне кажется, на этой неделе ему не часто доводилось поцеловать мамочку на ночь.
"О черт!"
– Твой дом не место для ребенка.
– Заладила: "Ребенок, ребенок". Мне кажется, в твоем положении уместнее задуматься о собственном благополучии.
"Я не стану упрашивать его. Не дождется! Он не сможет похваляться тем, что я умоляла сохранить мне жизнь!"
– Как? – спрашивает она.
– Что как?
– Как получается, что это ты, когда все указывало на Алекса? Ведь это по номеру его мобильного звонил Лавлок, и именно он играл Ореста. Это просто не мог быть ты.
– Ну, с мобильным все вышло совершенно случайно. Я пытался позвонить Лавлоку перед отплытием из Бергена, но у меня разрядилась батарея. Поэтому я воспользовался мобильным Алекса. Потом пришло время погрузки на борт, я засунул его телефон в карман и забыл. Алекс, должно быть, тоже: он так и не попросил меня вернуть телефон. А потом Лавлок позвонил и сказал, что, по сведениям, полученным от его "крота" на таможне, они получили наводку насчет белого фургона "транзит". Разумеется, сначала он позвонил по моему номеру, но мой телефон по-прежнему не отвечал. Лавлок просмотрел список входящих и вызвал тот номер, с которого я ему звонил. Вот и вся загадка. Думаю, Алекс до сих пор не вспомнил про свой телефон: все мы с того времени потеряли гораздо больше.
– Он играл Ореста, а Черный Аспид помешан на греческой мифологии.
– Подумаешь, играл! Вспомни, что говорил Хичкок. "Актеры – это скот". Неважно, кто играет, важно, кто ставит спектакль.
– Ты ставил "Орестею"?
– Эта была моя пьеса, моя постановка, от первого до последнего слова. Каждое движение, каждая интонация – все было подсказано Алексу мной. При таком руководстве сыграть Ореста могла бы и дрессированная обезьяна. Подлинным Орестом был не Алекс, а я.
"Театр кукол. Зрители видят кукольные лица и не видят рук, приводящих кукол в движение. И уж если мы не видели рук Черного Аспида, то тем более не могли разглядеть за ними его лицо".
Ветер усиливается. Его порывы доносят до слуха Кейт дразнящие звуки – по приморской дороге, ведущей на север, к мосту Дон, несутся машины. Дорога проходит всего в пятидесяти, максимум в семидесяти пяти ярдах от пляжа, но в темную ночь, при надвигающемся шторме, она с равным успехом могла находиться и на Луне.
Сам пляж безлюден. Двухмильная полоса песка, перемежаемая волнорезами, упирающаяся одним концом в парк аттракционов, а другим в площадки для гольфа. В солнечные дни тут яблоку некуда упасть, но сейчас нет ни души. Кричи не кричи, ветер и плеск моря поглотят любой шум.
Когда Синклер заговаривает, и ему, находящемуся рядом, чтобы его было слышно, приходится