Укия взглянул в дальний угол сарая, где Ренни устанавливал следующую бочку возле второго генератора статического поля.
Можно ли доверить Зою Твари Ренни?
— Я, Джаред, могу это сделать, — тихо повторил Джаред. — Я помню свою сестренку и не собираюсь дать ей умереть.
… Значит, ты хочешь видеть нового ребенка, да, копуша? Ну ладно, хорошо. Не надо грызть пальцы, не важно, что они напоминают червяков. Как ты полагаешь, копуша, бывает ли любовь с первого взгляда? Я подобрал ее — ив ту минуту уже знал, что не пожалею за нее жизни…
Джаред почувствовал укол памяти и узнал источник. Он вперился взглядом в глаза Укии, как будто ожидая, что оттуда выглянет черепаха.
— Маленький Волшебный Ползун?
Укия ясно ощутил его в себе — маленький островок тепла, любовь Маленького Волшебного Ползуна к мальчику, который на его глазах стал мужчиной. Лицо Джареда исказилось от боли — только что созданная Тварь почувствовала это обожание.
— О Боже мой, — выговорил Джаред, в глазах его заблестели слезы.
— Что-то не так? — спросил Укия.
Джаред удивил его, неожиданно стиснув в объятиях.
— Я даже не подозревал, как сильно старик-черепаха любил меня… Но он умер ради спасения Зои.

Алисия оказалась последней. Все повреждения, нанесенные ей Дегасом, исцелились, и она лежала в стазисном поле, похожая на спящую принцессу. Укия по-новому смотрел на нее, чувствуя себя так, как будто до сих пор не видел истинной Алисии — пока не стала слишком поздно. Теперь он мог найти в памяти тысячи недопонятых слов, взглядов, прикосновений — проявлений нежности. Она любила его и пыталась показать ему свою любовь — а он оставался безнадежно слеп.
Теперь, с этим новым знанием, он вспоминал праздник Четвертого июля как сплошной кошмар. Он был убит в середине месяца и по возвращении к жизни какое-то время избегал общества. Пикник стал первым днем его возвращения к людям. Алисия пришла к самому началу праздника, обняла Укию со слезами на глазах и попросила пойти с ней в мансарду. Сказала, что должна сообщить ему кое-что очень важное. Кое-что, что ему давно следовало бы знать.
Но тут из дома вышла Индиго с вопящим Киттаннингом на руках.
— Милый, он ни с того ни с сего проснулся и начал плакать. Я никак не могу его успокоить.
Укия взял сына на руки и взглянул на изумленную Алисию.
— О, Алисия, ты и не знаешь — это Индиго, моя девушка, а этот малыш — мой сын, Киттаннинг.
Если бы хоть что-нибудь из этого Укия содеял намеренно — не было бы ему прощения. Но даже сделанная по неведению жестокость остается жестокостью. На лице Алисии отобразилось неприкрытое страдание — но она быстро овладела собой. Самое скверное, что не было никакой возможности исправить причиненный вред. Укия любил Алисию как сестру, как близкого друга — но не более того. Оставалось только надеяться, что она больше не считает его своим принцем в сверкающих доспехах — потому что таковым для нее он никогда не станет.

А вот Квина они потеряли. Он тоже был подвергнут терапии, но то, что от него осталось, не могло функционировать. Они только и смогли, что сделать вывод — вороны, вылетевшие из его тела, нарушили какие-то жизненно важные процессы, разрушили внутренние органы. Он оставался неподвижным — набор тканей, отказывающихся согласованно функционировать.
Двое Волков забрали тело, чтобы уничтожить его.
Укия проковылял туда, где Джаред надзирал за спящей Зоей.
— Теперь твоя очередь.
— Моя очередь?
— Мы можем снова сделать тебя человеком. Ты исправишься очень быстро, а так как ты не был ранен, риска почти никакого.
— Дядя, откуда же я буду знать, что это за существа, и чего они хотят, и какие средства они используют для достижения цели? Если я вернусь в прежнее состояние, возможно, я даже не смогу их разглядеть, окажись они у меня перед носом.
— Но…
— Сколько людей умерло, пока я думал, что Броди остается собой, что Квину можно доверять?
— Ты не должен винить себя. Ты же не мог знать.
— Потому что тогда я был человеком, — кивнул Джаред. — Я стал копом, чтобы предотвращать убийства — такие, как