что она меня не заметила.
И заметил кое-что сам.
А потом размышлял об этом всю дорогу в такси до Национального музея американских индейцев. Но так ни до чего и не додумался. Слишком быстрый был взгляд, слишком много людей отделяло меня от Лусинды. Эти люди были вроде статистов, которые ходят туда-сюда между камерой и актерами с целью внушить зрителю, будто сцена снята на улице, а не в павильоне «Юниверсал студиос».
Но когда статистов перебор, исполнители кажутся лишними в кадре. Приходится сокращать массовку и переснимать сцену.
Именно этим я и занимался в такси. Мысленно убирал толпу, стараясь яснее разглядеть Лусинду, ее коллегу, или соседа, или…
Брата. Да, он мог быть ее братом. Но был ли у Лусинды брат? Мы гораздо больше говорили о моих родных, чем о ее. Это я изливал ей душу – рассказывал про Анну и Диану. Лусинда предпочитала слушать.
Теперь мне казалось, что у нее должен быть брат. Или кузен. Да, скорее кузен.
Дело в том, что меня поразило их поведение.
Они касались друг друга руками. Не держались за руки, не стояли под руку, а именно касались.
Так обычно ведут себя с братом. И не с братом. С другом, с новым приятелем. Ну и что? Я никогда не спрашивал у нее, был ли я первым любовником. Отчего же предполагать, что стал последним?
Брак Лусинду нисколько не радовал. Ей требовался человек, с которым можно поговорить. И не только. Не исключено, что она такого нашла.
На мгновение я ощутил нечто, подозрительно смахивающее на ревность. Мгновенный укол, призрачная боль давно затянувшейся раны.
А затем я выбросил Лусинду из головы.

Сошедший с рельсов. 32

Это был день рождения Анны.
Я не пропустил еще ни одного ее дня рождения. И не представлял, как пропущу этот. Пусть она мрачно пожимала плечами: мол, дни рождения… что это такое? Я был уверен: дочь не простит мне, если я не приду на ее праздник, и я заполучу второго судию, хотя вполне хватает и первого.
Поэтому, когда я в очередной раз позвонил домой и трубку взяла Диана, я выпалил:
– Пожалуйста, не зови Анну. Мне нужно с тобой поговорить.
– Да, Чарлз, – вздохнула она.
Наконец-то назвала меня по имени.
– Приближается день рождения Анны.
– Я знаю, когда у Анны день рождения.
– Тебе не кажется, что в этот день я должен быть дома? Анна обидится, если решит, что на ее день рождения я остался в Калифорнии.
– Я еще не готова тебя видеть.
Да, в том-то и проблема: Диана не готова. Зато я более чем готов.
– А если поступить так… Сказать, что я вырвался на минутку и должен улететь обратно?
– Не знаю…
– Диана, это же день рождения Анны.
– Хорошо. На ночь можешь остаться. Но утром, пожалуйста, уходи.
– Понятно. Договорились. Спасибо.
Странно было благодарить жену за то, что она позволила мне переночевать в моем собственном доме. Не то чтобы несправедливо – просто странно. Но самое главное – она согласилась.

* * *

Я купил три компакт-диска, которые порекомендовал продавец «Вирджин рекордс», и пришел домой.
Анна мусолила овсянку и тупо смотрела на экран телевизора, где шла программа MTV.
– Папа!
Обычно она сдерживала восторг, но на этот раз так искренне обрадовалась, что молнией соскочила со стула и оказалась в моих объятиях. А я так крепко прижал ее к груди, будто от этого зависела моя жизнь. А может быть, так оно и было.
Я уже собирался спросить, где мама, но в эту минуту Диана появилась на кухне. Я смутился – не знал, что делать, словно приперся на свидание к незнакомому человеку. Как поздороваться? Что сказать? По-моему, Диана тоже растерялась. Поколебавшись, мы ограничились небрежным объятием и пожатием рук, словно хоккеисты после окончания матча.
– Как Калифорния? – спросила Диана, явно желая побыстрее разделаться с нашими шарадами.
– Прекрасно. Но съемки не закончены. Утром придется вернуться.
Для Анны это оказалось новостью. И весьма неприятной. Она надула губки и заныла:
– Ну… папа…
– Извини, золотце. Ничего не поделаешь. – Первая правда, которую я сказал дома.
– Я так хотела, чтобы ты послушал меня в весеннем концерте. Я выступаю соло.
–