итоге увязло. – Карл остановился и посмотрел на меня. – Так вот, по поводу того лейтенанта: у нас есть свидетельства, что его убил американский капитан.
Он произнес это очень веско. Но я не реагировал. Вот я и услышал то, что не хотел слышать, и теперь оказался во власти секретных подробностей, которые должны последовать.
Мы смотрели на памятник женщинам – группу из трех медсестер: одна перевязывала распростертого на бруствере из мешков с песком солдата, вторая склонилась рядом, а третья всматривалась в небо, стараясь разглядеть медицинскую вертушку-эвакуатор. Свет мерк, и, глядя на четыре фигуры, я поежился.
– Их бы надо перенести поближе к Стене, – сказал я Карлу. – Ведь медсестры – это последнее, что многие погибшие видели в жизни. И им сказали последние слова.
– Да... но не слишком ли мрачное местоположение? Этот парень глядит как живой.
– Хочет выжить.
Мы стояли, погруженные в собственные мысли. Да, это был только памятник, но он напомнил обо всем остальном.
Первым нарушил молчание Карл:
– Мы не знаем имени предполагаемого убийцы. Только известно, что капитан хладнокровно лишил жизни лейтенанта. Трупа не было. Я хотел сказать: трупов было много, но все – жертвы противника. А вот этого не оказалось. Смерть наступила от одной угодившей в лоб пистолетной пули, и фамилия жертвы могла бы оказаться в сводках о погибших, если бы тело нашли. А так записали в пропавшие без вести. Вы следите за моей мыслью?
– Да. Капитан американской армии достал пистолет и выстрелил в лоб лейтенанту американской армии. Все это произошло в разгар сражения почти тридцать лет назад. Но позвольте побыть немного защитником: может, это вообще не убийство, а одна из тех ситуаций, когда офицер в бою расстреливает подчиненного за трусость? Такое случается и не всегда признается убийством или даже незаконным действием. Возможна самооборона или несчастный случай. Нельзя делать поспешные выводы, – добавил я. – Но у вас наверняка имеются свидетели. Так что не о чем и рассуждать.
Мы повернули и снова пошли к Стене. Сумерки сгущались. Люди приходили и уходили. Какой-то пожилой человек положил венок из цветов к подножию черного гранита и вытер платком глаза. Некоторое время Хеллман смотрел на него, а потом сказал:
– Да, был свидетель. И этот свидетель утверждает, что произошло хладнокровное убийство.
– А свидетель надежный?
– Не знаю.
– Кто он такой и где находится?
– Где находится, неизвестно, но у нас есть его фамилия.
– И вы хотите, чтобы я его отыскал?
– Точно.
– Как вы узнали об этом свидетеле?
– Он написал письмо.
– Понятно. Итак... у вас имеется пропавший свидетель убийства тридцатилетней давности. Ни подозреваемого, ни трупа, ни орудия убийства, ни мотива преступления, ни улик. Все это произошло в Богом забытой стране очень далеко отсюда. И вы хотите, чтобы я раскрутил это дело?
– Точно.
– И только-то? А могу я спросить зачем? Кого это волнует через тридцать лет?
– Меня. Армию. Совершено убийство. А для убийства не существует срока давности.
– Все это так. Но вы отдаете себе отчет, что родные этого лейтенанта, которого то ли убили, то ли он без вести пропал, считают, что он доблестно погиб в бою? Чего вы добьетесь, доказав, что его убили? Его семья и без того настрадалась, – кивнул я в сторону стоявшего у Стены человека.
– Это не аргумент, – возразил Хеллман и формально был прав.
– Только не для меня, – сообщил я ему.
– Беда не в том, Пол, что вы слишком задумываетесь, беда в том, что вы думаете не о том, о чем нужно.
– А я полагаю, что именно в том: здесь, на Стене, есть имя человека, которого надо оставить в покое.
– Но есть еще и убийца.
– Может быть, есть, а может быть, и нет. Все, что мы знаем: подозреваемый мог погибнуть в бою. Время было паршивое, и многое говорит за то, что этого капитана тоже убили.
– В таком случае его имя недостойно этой Стены – недостойно находиться среди тех, кто доблестно сражался.
– Я знал, что вы это скажете.
– А я знал, что вы меня поймете.
– Наверное, мы слишком долго работали вместе.
–