родными и друзьями цветы, и я вдруг вспомнил, как приходил сюда много лет назад и, заметив оставленную кем-то бейсбольную перчатку, не сумел сдержать слез и они так и катились у меня по щекам.
Сразу после создания мемориала здесь было много всяких вещей: фотографии, кепки, игрушки, даже любимая еда – в тот раз я заметил пачку крекеров «Набиско». Зато теперь не увидел ничего личного – только цветы и несколько всунутых в трещины свернутых записок.
Прошли годы. Родители умерли, жены нашли других; братья и сестры не забывают, но они уже здесь побывали и им ни к чему приходить снова. Молодые погибшие, как правило, не оставили после себя детей, хотя в прошлый раз я встретил здесь дочь солдата – девушку лет двадцати с небольшим, не знавшую своего отца. У меня никогда не было дочери, и мы минут десять восполняли пустоту друг друга, а потом разошлись.
По какой-то ассоциации я подумал о Синтии, о браке, о детях, о доме, об очаге – в общем, о таких вот теплых, ласкающих вещах. Если бы Синтия оказалась здесь, я бы, пожалуй, сделал ей предложение. Но ее здесь не было, и я прекрасно понимал, что к утру успею опомниться.
У Карла были, видимо, сходные мысли: о войне и мире, о смерти и бессмертии. Потому что он сказал:
– Я стараюсь приходить сюда каждый год семнадцатого августа. Это годовщина сражения, в котором я участвовал. – Он помолчал, а затем продолжил: – Бой за шоссе номер тринадцать. Одиннадцатая бронекавалерийская... мишленовская каучуковая плантация... может быть, вы слышали. Тогда много ребят полегло. Я прихожу сюда семнадцатого августа и возношу молитвы за них и благодарю за себя. Это единственный момент, когда я молюсь.
– А мне казалось, что вы ходите в церковь каждое воскресенье.
– В церковь ходят с женой и детьми. – Он не стал продолжать, а я не стал переспрашивать.
Мы повернули и пошли в обратном направлении.
– Значит, вам интересно, что это за человек, которого убили? – спросил он совершенно иным тоном.
– Может, и интересно, – ответил я. – Но знать я не хочу.
– Если бы не хотели, давно бы ушли.
– Я вежливый человек, полковник.
– Мне бы оценить вашу вежливость, когда вы работали на меня. Но уж раз вы так вежливы, будьте любезны выслушать меня.
– Выслушать – значит рисковать, что тебя привлекут к юридической процедуре. Так сказано в учебнике.
– Поверьте, нашей встречи и нашего разговора никогда не было. Поэтому мы здесь, а не в Фоллз-Черч.
– Я догадался.
– Так я могу начинать?
Пока что я стоял на твердой почве, но впереди простирался осклизлый обрыв. Не было никаких разумных причин выслушивать этого человека. Но я не мог как следует подумать. И все из-за Синтии. Как она сказала: работа – это жизнь?
– Так я начинаю? – повторил Карл.
– Но только в том случае, если у меня будет право остановить вас в любой момент.
– Нет. Если я начну, то должен завершить.
– Это криминальное дело?
– Полагаю, убийство. Есть еще идиотские вопросы?
Я улыбнулся. Не из-за его грубости, а потому что сумел сыграть у него на нервах.
– Ну что ж, докажу вам, что я в самом деле идиот. Я вас выслушаю.
– Благодарю. – Карл отошел от Стены и приблизился к памятнику медсестрам. Я последовал за ним. – В управлении обратили внимание на тот факт, что один молодой лейтенант, который считался погибшим или пропавшим без вести, был убит седьмого февраля шестьдесят восьмого года в местечке Куангчи во время наступления на город. Полагаю, вы тоже были в провинции Куангчи в это время, – добавил он.
– Да. Но у меня есть алиби.
– Я отметил только совпадение. На самом деле ваша часть в тот день стояла в нескольких километрах от столицы Куангчи. Но зато вы легко представите время и место.
– Вы отлично мыслите. Ценю, что нашли время ознакомиться с моим послужным списком.
Он пропустил это мимо ушей.
– Я уже говорил, что служил тогда в Одиннадцатой бронекавалерийской, которая размещалась в Хуанлоке, но действовала в окрестностях Кучи. Именно тот день я не помню, но весь месяц наступления красных под праздник Тета был мрачным.
– Оно увязло.
– Да, в