Сын важного правительственного чиновника и появляется в офисе только по средам в обеденное время.
– Близко. Но у него есть связи. В этой стране все должно быть совместным предприятием – это означает покупку части компании, которую правительство конфисковало в семьдесят пятом у законных владельцев, или организацию новой компании и передачу части акций продажным политиканам. Конечно, все намного сложнее, но без привлечения правительства здесь ничего не решить.
– А стоит того?
– Возможно. Здесь много природных ресурсов, трудолюбивая, низкооплачиваемая и благодаря красным почти поголовно грамотная рабочая сила. Потрясающие бухты – Хайфон, Дананг, Камрань – и Сайгон. А все остальное в полном беспорядке. Американцы во время войны создали определенную инфраструктуру, но, когда шли бои, все подряд взрывалось – мосты, железные дороги – все.
– Это вроде как играть в «Монополию», но каждый получает свой куш.
Сьюзан не ответила на мой сарказм – даже выглядела немного раздраженной. А я стал думать о Вьетнам инкорпорейтед – единственной стране в Азии, где американцы обошли в бизнесе всех остальных, даже японцев, которых вьетнамцы не очень жалуют. Советы после 75-го года в большинстве убрались восвояси, красных китайцев не приглашали, европейцы, кроме французов, проявляли равнодушие, а остальным азиатам вьетнамцы либо не доверяли, либо недолюбливали их.
И вот по иронии судьбы и по причинам историческим, ностальгическим, но главным образом финансовым и техническим американцы вернулись обратно. И госпожа Уэбер вместе со своими вооруженными университетскими дипломами, рекомендательными письмами и всякими подпорками из соотечественников бороздила на мотоциклах Сайгон с пачками денег вместо взрывпакетов. В роли мечей – рыночные акции. Но какое это имеет отношение ко мне? Может быть, никакого. А может быть, самое непосредственное.
– На что-нибудь надулись? – спросила Сьюзан.
– Нет. Размышляю. Надо столько всего впитать.
– Если бы вы не бывали здесь раньше, вам бы не казалось все таким странным, – заметила она.
– Интересная мысль.
Она посмотрела на меня.
– Мы выиграли войну.
– Пятьдесят восемь тысяч погибших были бы счастливы об этом узнать, – ответил я.
Мы замолчали. А я думал об ААИК. Все казалось законным, в том числе Сьюзан. И тем не менее... Будь настороже, Бреннер. Бамбуковые палки вновь зазвучали у меня в мозгу, и зашуршала листва в безветренную ночь. Я взглянул на часы. Было десять минут девятого.
– Пора посылать факс.
– Давайте допьем и расслабимся, – отозвалась Сьюзан. – Там никуда не денутся.
Судя по всему, госпоже Уэбер было наплевать на мою судьбу, но она была права: там никуда не денутся.
– Ваша квартира далеко отсюда? – спросил я.
– На улице Донгхой. За Нотр-Дам. Недалеко от «Рекса».
– Не представляю.
– Наверняка знаете. Раньше эта улица называлась Тудо – сердце района красных фонарей. – Сьюзан улыбнулась. – Наверняка забредали парочку раз.
Разумеется, забредал. Моя вьетнамская подружка жила в тупике рядом с Тудо. В жизни бы не запомнил ее настоящего имени, но, как все подобные вьетнамские дамочки, она взяла себе английское. Его я тоже не помнил. Точно не Пегги, не Пэтти и не Дженни – иначе бы не забыл. Но помню, как она выглядела и как мы с ней проводили время. Видите, в то время я был не таким дряхлым.
– Вспоминаете улицу Тудо?
– Да. Я ходил по ней несколько раз. По долгу службы – в семьдесят втором году был военным полицейским.
– Вот как? А в другой раз? Кажется, в шестьдесят восьмом? Кем?
– Поваром.
– О! А мне показалось, вы делали что-то опасное.
– Так оно и было. Я готовил. Так, значит, вы живете в районе красных фонарей?
– Ничего подобного. Сейчас это вполне респектабельный район. Человек, у которого я снимаю квартиру, рассказал, что во времена французов улица называлась рю Катине, считалась очень фешенебельной, но отличалась дурной славой: шпионы, двойные агенты, мрачные бистро, дорогие куртизанки и частные опиумные притоны. Во времена американцев улица опустилась, а потом коммунисты вычистили