армии. А в восемнадцать сами стали солдатами на одной из немецких баз, пытаясь таким образом избавиться от позора побежденной армии. Одно время их было очень много. Карл оказался, наверное, одним из последних.
Я не очень представляю, насколько типично складывалась карьера Хеллмана, но теперь отставка была не за горами, если только в ближайшем будущем ему не светили генеральские звезды – вот тогда он мог продолжать службу. И у меня мелькнула мыслишка, что наша встреча связана именно с этим.
– Как давно это было, а кажется, будто вчера, – сказал он мне, но словно бы самому себе. Взглянул на Стену и перевел взгляд на меня. – Вы согласны?
– Да. Это как слайд-фильм: застывшие во времени яркие кадры без звука.
Мы посмотрели друг на друга и кивнули.
Ну и к чему это все?
Наверное, поможет, если начать с самого начала: я уже упоминал, что я бостонский ирландец, с юга, а это значит – из рабочего класса. Мой отец, как и все тогда из нашего района, ветеран Второй мировой войны. Отслужил три года в пехоте, вернулся, женился, родил троих сыновей и тридцать лет горбатился механиком муниципального автобусного парка. Но однажды признался, что эта работа никогда так не возбуждала, как высадка в Нормандии, зато вечера здесь лучше.
Вскоре после своего восемнадцатилетия я получил повестку в армию. Я позвонил в Гарвард и, рассчитывая на студенческую отсрочку, попросился на первый курс, но мне справедливо ответили, что я не подавал заявления. То же самое произошло с Бостонским университетом и даже с Бостонским колледжем, где многие из моих единоверцев нашли убежище от призыва.
Пришлось собирать рюкзачок, отец пожал мне руку, младший брат решил, что я очень крутой, мать заплакала, и я отбыл в военном эшелоне в Форт-Хэдли, где мне преподали курс молодого бойца, а затем натаскивали на службу в пехоте. Не знаю, что меня дернуло, но я подал заявление в воздушно-десантные войска – там обучали, как прыгать с парашютом, – и был переведен в Форт-Беннинг, в той же самой Джорджии. Чтобы завершить высшее образование в области убийства, еще попросился в спецназ – видимо, подумал: пока буду учиться во всех этих сумасшедших школах, война успеет закончиться. Но не тут-то было, армия ответила: «Довольно. Ты и так хорош, парень». И вскоре после выпуска из воздушно-десантной школы я оказался в пехотной роте на передовой в местечке Бонгсон, а это уже не в Калифорнии.
Я посмотрел на Карла: мы были там в одно и то же время, но попали на войну разными дорожками. А может быть, и не такими уж разными, если вдуматься.
– Я подумал, нам лучше встретиться здесь, – сказал Карл.
Я не ответил.
После войны мы остались в армии – видимо, потому, что были ей нужны, а кому-нибудь другому – нет. Я пошел в военную полицию, заслужил вторую поездку во Вьетнам. С годами воспользовался армейской программой заочного образования и получил степень бакалавра юриспруденции. А потом перешел в следственное управление, главным образом потому, что там носили гражданскую одежду.
Стал уоррент-офицером, то есть недоофицером без подчиненных, но с важной работой, в моем случае превратился в убойного сыщика.
У Карла все сложилось немного иначе – глаже: на армейские денежки он учился в настоящем колледже, зарабатывал какую-то хитрожопую степень по философии и находился в это время в офицерском учебном резерве. А на действительную службу вернулся уже лейтенантом.
В какой-то момент наши судьбы чуть не сошлись во Вьетнаме, а потом мы встретились в Фоллз-Черч. А теперь здесь – буквально и фигурально в потемках: больше не бойцы, а пожилые люди; стоим и смотрим на имена мертвых из нашего поколения. 58 тысяч строк на черном камне... мне внезапно почудилось, что все эти люди – по-прежнему дети и вырезают свои имена на деревьях, на заборах, на партах. И каждому имени на граните соответствует такое же где-то в Америке. И в сердцах его родных, и в сердце всего народа.
Мы двинулись вдоль Стены – Карл и я, – и наше дыхание смешивалось в холодном воздухе. У основания монумента лежали принесенные