его цепью к велосипедной стойке. Я помнил это место с 1972 года. Здесь почти ничего не изменилось – даже скульптура Девы Марии пережила войну и уцелела при коммунистическом правлении. И я спросил у Сьюзан:
– Как коммунисты относятся к религии?
– Зависит от программы момента, – ответила она. – К буддистам сейчас лояльно. А от католиков не в восторге – считают их провокаторами.
Мы подошли к собору.
– И поэтому вы посещаете храм? – усмехнулся я.
Она не ответила, а продолжала прежнюю тему:
– Протестантов вообще затравили. Миссионерам не давали житья, а потом вышвырнули из страны, а их школы и церкви закрыли. В Сайгоне нет протестантских храмов. Если молятся, только дома. – Мы уже были на ступенях, когда она спросила: – Вы ходили сюда во время войны?
– Был два раза, когда попадал в Сайгон по субботам.
– В таком случае вы добрый католик.
– В окопах не бывает плохих католиков.
Пока мы поднимались по лестнице, Сьюзан поздоровалась с несколькими американцами и, судя по произношению, австралийцами. Я с удивлением заметил много вьетнамцев и сказал ей об этом.
– Отец Туан ведет службу сначала на английском, потом на французском, затем на вьетнамском.
– И мы останемся на все? – ужаснулся я.
Сьюзан не обратила на мои слова внимания. В притворе она опять перебросилась несколькими словами со знакомыми и представила меня. Какая-то женщина покосилась в мою сторону и спросила, как здоровье Билла. Такие всегда и везде найдутся.
Мы вошли под своды готического монстра. Если бы его не украсили цветущими ветвями и кумкватовыми деревьями к празднику Тет, можно было подумать, что мы во Франции. Я смутно припоминал, что вьетнамский Новый год справляют здесь даже католики. И так долго разглядывал сводчатый потолок, что Сьюзан спросила:
– Боитесь, что он на вас рухнет?
– Я же говорил, что мне нужен шлем.
Мы прошли в центральный неф. В прохладном полупустом храме царил полумрак. Мы сели на скамью ближе к алтарю.
– Не исключено, что объявится Билл, – предупредила Сьюзан. – Вчера вечером я с ним разговаривала.
– Вряд ли он был доволен, что вы явились домой после полуночи.
– Билл не из ревнивых. Да и причин для ревности нет, – возразила она. – А если покажется недружелюбным, так это его обычная манера.
– В таком случае почему бы мне не отправиться в гостиницу сразу после службы?
– Тсс... начинается.
Расстроенно скрипнул орган, и в приделе появилась процессия: священник и алтарные служки, все были вьетнамцами, и только человек с крестом – еврей. Забавно, если вдуматься.
Служба началась. Английский преподобного отца Туана оказался еще тем, и я решил, что французский понял бы лучше. Гимны исполнялись по-английски, и я обнаружил, что у Сьюзан красивый голос. Сам я безбожно фальшивил, хотя, подвыпив, неплохо вытягиваю "Розу Трали".
Проповедь была посвящена грехам плоти и соблазнам большого города. Потом говорилось о нищих девушках, которые продают свое тело. И так далее в том же роде. Священник подчеркнул, что без грешников не существовало бы и греха: ни опиума, ни проституции, ни азартных игр, ни порнографии, ни массажных салонов.
Мне казалось, что он все время смотрит на меня. И возникло чувство, будто я герой из романа Грэма Грина: потею в Богом забытой тропической стране от католического сознания вины по поводу любовного проступка, который на поверку оказался полной ерундой.
Служба продолжалась час пять минут, хотя я и не засекал по часам.
Снова скрипнул орган, и процессия направилась обратным путем. Я вышел в центральный проход и где-то потерял Сьюзан. И пока ждал ее у мотоцикла, ощутил, что рад, побывав в храме.
Оказывается, она задержалась у лестницы и болтала с прихожанами, среди которых был и отец Туан.
Видимо, было нечто в этом бегстве с родины. Я имею в виду не в Лондон, не в Париж и не в Рим – это чепуха. А в такое затраханное место, где ты на шесть дюймов выше всех остальных и на десять оттенков светлее – торчишь, словно нарывающий большой палец. И еще лучше, если этот нарывающий палец попадется на глаза властям.