Стены в назначенные Карлом четыре часа.
Было прохладно, хотя солнце все еще стояло над горизонтом. В воздухе – ни ветерка. Листья с деревьев уже облетели, а траву с вечера припорошил снег.
Я набрал хороший темп и повернул к южной части Эспланады: мимо Национального музея авиации и космонавтики и всех остальных к Смитсоновскому институту.
Да, Эспланада – официально парк, но тут столько всяких музеев, монументов, мемориалов и памятников, что, если эта мраморная мания будет продолжаться и дальше, настанет момент, когда парк станет больше смахивать на римский Форум, где храм на храме. Не подумайте, что я против: великие события и люди нуждаются в увековечении. И у меня есть свой мемориал: Стена. И очень хороший, поскольку на ней нет моей фамилии.
Солнце садилось, тени удлинялись; было очень покойно и тихо – только под ногами похрустывал снег.
Я бросил взгляд на циферблат: до условленного часа оставалось десять минут. Герр Хеллман, как и многие другие из его этнической группы, просто помешан на пунктуальности. Не подумайте, что я любитель обобщений по поводу национальностей, рас и религий, но одно точно: у немцев и ирландцев совершенно разное понятие о времени.
Я поднажал и побежал на север вокруг Зеркального пруда. Тело начинало ломить, от холодного воздуха заболели легкие.
Я пересек сад Конституции, впереди показались фигуры медсестер Вьетнамской войны: три девушки в камуфляже склонились над раненым солдатом, которого я пока не видел.
А дальше, в ста ярдах, находилась скульптурная группа – три застывших у флагштока бойца в камуфляже. За бронзовыми фигурами чернела на фоне снега гранитная Стена.
Этот мемориал был самым посещаемым в Вашингтоне, но сегодня, в будний холодный день, людей здесь оказалось немного.
Я вглядывался вперед, и у меня сложилось впечатление, что все они здесь из чувства долга.
Из редкой толпы вышел один-единственный человек – полковник Хеллман. Он был в гражданском полупальто и шляпе с опущенными полями. И конечно, посмотрел на часы, наверное, пробормотав с легким немецким акцентом: «Ну где же наконец этот тип?»
Я замедлил бег: не стоило пугать герра Хеллмана, несясь на него во весь опор. И когда неподалеку ударил церковный колокол, я оказался на дорожке, параллельной Стене, примерно в двадцати ярдах от него. С третьим ударом перешел на шаг, а с четвертым приблизился к своему бывшему шефу.
Он почувствовал мое присутствие, а может быть, увидел отражение в черной поверхности гранита. И, не оборачиваясь, сказал:
– Привет, Пол.
Можно было подумать, что он в восторге от того, что увидел или почувствовал меня, но я бы не поручился за то, что было у него на душе. По крайней мере ему понравилось, что я появился вовремя.
Я не ответил на приветствие. Так мы и стояли бок о бок, глядя на Стену. Хотелось бежать отсюда подальше, но я не двигался и пытался успокоить дыхание: из ноздрей, как у лошади, валил пар, капельки пота начали застывать на лице.
Мы заново узнавали друг друга после полугодовой разлуки: принюхивались, словно собаки, которые выясняют, какая из них главная.
Я отметил, что Карл остановился у той части Стены, которая была помечена 1968 годом. Самой большой – то был невезучий год: крупнейшие потери в американской армии, наступление коммунистов в период празднования Тета – вьетнамского Нового года, оборона Кесанга, сражение в долине Ашау и более мелкие, но от этого не менее драматичные столкновения. В тот год Карл Хеллман, как и я, был там и знал о них не понаслышке.
И в тылу дела обстояли не лучше: убийство Бобби Кеннеди, смерть Мартина Лютера Кинга, беспорядки в мегаполисах и студенческих городках. Паршивый год, как ни крути. Я понимал, почему Хеллман занял позицию перед этой секцией, оставалось неясным, почему мы вообще оказались здесь. Но по старой армейской привычке я не обращался к старшему по званию, пока, вот как сейчас, не заговорили со мной. И плевать – будем хоть до полуночи стоять и молчать.
– Спасибо, что явились, – наконец произнес Карл.
– Я решил, что это приказ, – ответил я.
–