как в дом вошли два американца. Я схватился за автомат, но, не зная, сколько с ними еще человек, решил не стрелять.
Эти два американца не стали обыскивать полуразрушенное здание, а заговорили друг с другом. По знакам различия на касках я понял, что один из них капитан, а другой лейтенант. Два офицера! Какая добыча! Но я сдержался. По нашивкам понял, что это вертолетная кавалерия – таких здесь много, хотя в городе я ни разу их не видел.
Я глядел на них, готовый убить, если американцы меня заметят, но они стали спорить между собой. Лейтенант без уважения обращался с вышестоящим офицером, и тот на него разозлился. Они ругались две-три минуты, потом лейтенант повернулся к капитану спиной и направился к пролому, через который они вошли.
Тогда капитан выхватил пистолет и что-то крикнул лейтенанту. Тот обернулся. Не говоря ни слова, капитан выстрелил лейтенанту в лоб. Каска отлетела в сторону, и лейтенант замертво рухнул в развалины.
Я был так удивлен, что никак не поступил, когда капитан выбежал из здания. Я боялся, как бы враги не сбежались на пистолетный выстрел, но кругом все и без того грохотало, и на выстрел не обратили внимания.
Так я и лежал и смотрел сквозь дыру, пока не наступила ночь. Тогда я спустился по лестнице и подошел к трупу убитого американца. Взял у него фляжку с водой, несколько консервных банок, винтовку, пистолет и кое-что еще. У него были прекрасные часы; я их взял, но, как тебе известно, если бы меня с ними схватили или еще с чем-то американским, то сразу бы расстреляли. Так что пришлось решать, что делать со всеми этими вещами.
Я подумал, что тебя заинтересует этот случай, хотя сам я не вижу в нем никакого смысла.
Что ты знаешь о наших родителях и сестре? У меня от них уже два месяца ничего из Тамки. А кузен Льем писал, что видел грузовики с ранеными и колонны наших солдат, которые шли на юг освобождать родину от американцев и их сайгонских марионеток. Льем говорит, что американские бомбардировщики усилили в том районе активность, и я, естественно, беспокоюсь о нашей семье. Он сообщает, что еды в Тамки достаточно, но не много. Апрельский урожай риса будет хорошим и должен обеспечить деревню пищей.
Май мне тоже не писала, но я знаю, что она уехала в Ханой ухаживать за больными и ранеными. Надеюсь, что ей там не грозят американские бомбы. Я бы предпочел, чтобы она осталась в Тамки, но Май очень патриотична и спешит туда, где в ней есть нужда.
Брат мой, оставайся целым и здоровым, и пусть это мое письмо доберется до тебя, а потом – до наших родных. И если его будут читать наши мать, отец и сестра, шлю им свои поздравления и любовь. Я верю, что через день-другой выберусь из Куангчи в безопасное место и там окончательно поправлюсь. А потом вернусь в строй и буду продолжать освобождать страну. Напиши мне, как дела у тебя и у твоих товарищей.
Любящий тебя брат Вин.
Я сложил листки и задумался. Письмо человеку, который вскоре умрет, заставило меня по-иному взглянуть на войну. Несмотря на корявый перевод и патриотические перепевы, я чувствовал, что точно такое письмо мог написать американский рядовой; между строк – одиночество, усталость, страх, тревога за родных и едва скрываемая озабоченность по поводу Май, которая, как я понял, была подружкой автора. В военных госпиталях по всему миру раненые заигрывали с девчонками. Я улыбнулся.
Мне казалось, что я могу кое-что рассказать о Тран Ван Вине. Мы воевали в одном и том же месте в одно и то же время. И если бы я его встретил, не исключено, что он бы мне понравился. Но если бы я встретил его в 68-м, то, конечно, убил бы.
И с Ли наши дорожки могли пересечься. После февральской операции под Куангчи наш батальон Первой воздушно-кавалерийской дивизии был в апреле переброшен по воздуху в осажденный Кесанг, а затем, в мае, в долину Ашау. Мы были мобильным подразделением; это означало, что, если где-то заваривалось очередное дерьмо, мы неслись туда на вертолетах. Вот такое везение у этого Ли.
Я перечитал письмо и стал размышлять о деталях и обстоятельствах