в сотрудничестве с вьетконговцами было уничтожено 25 тысяч вьетнамцев. Прибавьте к этому числу немногих сочувствующих вьетконгу американцев, проживавших в стране французов, которые напрямую пособничали движению, и других европейцев левых взглядов. Потрясающее число – 25 тысяч мужчин и женщин; это была самая большая в истории США программа убийств и ликвидации. Могу себе представить, что те, кто был в ней задействован – люди моего поколения, – по первому знаку возьмутся за таких негодяев и возмутителей спокойствия, как я.
Но если о хорошем – здесь, во Вьетнаме, я встретил девушку своей мечты. Какое еще нужно счастье?
– Ты хоть понимаешь, – спросил я ее, пока мы спускались в долину, – что я собираюсь настучать на Эдварда Блейка?
Сьюзан долго не отвечала и наконец сказала:
– Подумай хорошенько. Иногда истина и правосудие – это не то, чего все хотят, и не то, что всем нужно.
– Наступит день – если он уже не настал, – и я переберусь куда-нибудь в Ханой или в Сайгон, где хотя бы не притворяются, что истина и правосудие – важные вещи.
Она закурила и ухмыльнулась.
– В основе всего то, что ты остался бойскаутом.
Я не ответил.
– Но что бы ты ни решил, я с тобой.
Я снова промолчал.
Мы нашли густые бамбуковые заросли, забрались внутрь, развернули плащи и улеглись на землю. Я не большой любитель бамбуковых гадюк и тешил себя надеждой, что на холоде они отдыхают, а ползать начинают, когда пригревает солнце. Так по крайней мере сказано в наставлениях по сохранению жизни.
Сьюзан заснула, а я не мог. Небо стало расчищаться, и в просветы облаков проглянули звезды. Через несколько часов стало светать. Пронзительно закричали птицы, и я решил, что это попугаи. Где-то в отдалении послышалось идиотское бормотание обезьян.
Надо было поторапливаться, пока не зашевелились бамбуковые гадюки. Я потряс Сьюзан за плечо, она проснулась, зевнула и встала.
Мы вышли на дорогу и продолжили путь.
Справа от нас быстро нес свои воды в реку Красную широкий ручей. Вдоль шоссе стояли домики, но было слишком рано – ни люди, ни машины на улице не показывались.
Спуск кончился – мы оказались на дне долины и через полчаса вошли в невероятно страшный город Лаокай.
Все дома казались относительно новыми – видимо, во время конфликта 1979 года город был уничтожен целиком. И уж этот грех лежал не на нас, и не на морских пехотинцах, и не на авиации, и не флоте США.
Навстречу попалось несколько человек, но никто нами не заинтересовался. Я заметил компанию рюкзачников – не меньше пятнадцати парней и девчонок. Они сидели и лежали на рыночной площади и скорее всего там и переночевали.
– С нашими рюкзаками мы можем сойти за школьников, – сказал я Сьюзан.
– Я еще может быть, – хмыкнула она и остановила вьетнамку. – Га хе луа?
Женщина куда-то указала и, энергично жестикулируя, произнесла несколько слов. Сьюзан поблагодарила ее на французском, я – на испанском, и мы отправились дальше.
– Нам надо на тот берег, – объяснила моя спутница.
Мы перешли реку Красную по новому мосту. Выше по течению стояли пилоны двух разрушенных старых мостов. Там река разветвлялась на два рукава. Неподалеку я заметил дома с характерными китайскими рисунками.
– Китай. – Сьюзан тоже их заметила.
Мы оказались на берегу, и я обвел глазами окрестности. Несколько домов на вьетнамской стороне так и остались невосстановленными. Старая война – я так и не сумел вспомнить, что заставило китайцев и вьетнамцев вцепиться друг другу в глотки вскоре после того, как Китай оказывал Вьетнаму помощь в войне с Америкой. Просто они не любили друг друга – веками. И не потребуется особенно веского повода, чтобы снова принялись рвать друг друга.
Мы шли по дороге, которая вела нас параллельно железнодорожному полотну, как я заметил, узкоколейке. Впереди показалась станция – тоже новое бетонное строение прямоугольной формы.
На вокзале сотни людей толпились у двух билетных касс. И еще сотни стояли на платформе, откуда отправлялись поезда в Ханой. Зато на другой платформе, откуда составы следовали к близкой