солдат.
Я отложил конверт и посмотрел на само письмо. Оно было напечатано на машинке: три страницы, – но ксерокопия оригинала на вьетнамском отсутствовала, и это снова навело меня на мысль, что в тексте что-то изменили или пропустили.
В связи с письмом я постарался представить себе полевую почту Вьетнама времен войны, примитивную, как почтовая система девятнадцатого столетия: письма передавались из рук в руки, рассылались с курьерами – от гражданских военным, от солдат родным и от солдата солдату – и шли так медленно, что часто не успевали попасть к адресату – он, а порой и тот, кто отправил письмо, были уже убиты.
Проходили месяцы, прежде чем письма попадали к получателям, если вообще попадали. Я вспомнил о трехстах тысячах пропавших без вести и еще о миллионе официально погибших, многие из которых испарились на дорогах после взрыва сброшенной с «Б-52» тысячефунтовой бомбы.
Чудо, что это письмо сумели вынести из осажденного Куангчи. Другое чудо, что оно нашло своего адресата Тран Кван Ли в долине Ашау в сотне километрах. Новое чудо, что на теле убитого его нашел американский солдат. И последнее чудо, что этот Виктор Орт хранил письмо почти тридцать лет, а затем попытался передать в Ханой через организацию «Американские ветераны войны во Вьетнаме».
Но письмо завернули в штаб-квартиру Управления уголовных расследований в Фоллз-Черч, потому что какой-то остроглазый из организации ветеранов углядел в нем определенный интерес и инстинкт повел его к армейским следователям, а не в ФБР. Если бы письмо попало в ФБР, управление понятия бы не имело о его существования. А следовательно, и я.
Однако случилось так, что дело расследовала армия, а ФБР помогало, – положение, которое не устраивало ни ту ни другую сторону. В том числе и меня.
Я опять посмотрел на печатный текст – неготовый читать, пока вполне не пойму, как эти бумажки оказались у меня на коленях.
И вот вопрос: зачем я этим занялся? Кроме Синтии, были еще долг, честь, страна, не говоря уже о скуке, любопытстве и доле мужского самоутверждения. Мое устранение от дел не завершилось на должной ноте, и это задание – та самая нота, высокая или низкая.
Письмо было датировано 8 февраля 1968 года. Я читал слова Тран Ван Вина почти уже мертвому брату.
Дорогой мой брат Ли!
Надеюсь, что это письмо застанет тебя в добром здравии и в хорошем настроении. Я с несколькими товаришами лежу, раненный, в Куангчи. Не тревожься. Раны не серьезные: получил несколько шрапнелей в спину и ногу. Уверен, что поправлюсь. За нами ухаживают пленный врач из католического госпиталя и медики из нашей Народной армии.
Вокруг кипит сражение за город: американские бомбардировщики летают днем и ночью, и нас постоянно обстреливает их артиллерия. Но мы в безопасности – в глубоком подвале буддийской школы вне стен Цитадели. У нас есть вода и пища, и я надеюсь вскоре вернуться в строй.
Я оторвался от письма и вспомнил те дни в окрестностях Куангчи. Мой батальон занимал позицию к северу от города, и мы не видели уличных боев. Зато видели прорывавшихся из Куангчи северовьетнамцев. Но это продолжалось всего неделю, пока южновьетнамская армия не выкурила их из города. Противник просачивался мелкими группами, стараясь укрыться на расположенных к западу от Куангчи холмах и в джунглях. И перед нашим батальоном поставили задачу перехватывать неприятеля. Кого-то мы убили, кого-то взяли в плен, но далеко не всех. Статистически шансы Тран Ван Вина выбраться из города были невелики. А уцелеть в течение семи последующих лет войны – еще меньше. Но если он даже и остался жив, то дожил ли до сегодняшнего дня – ведь прошло почти тридцать лет. Вряд ли. Но в уравнении этого дела уже было несколько чудес.
Я вернулся к чтению письма.
Расскажу тебе об интересном и странном случае, который наблюдал вчера. Я лежал на втором этаже правительственного здания в Цитадели. Меня ранило осколками снаряда, который убил двух моих товарищей. В полу была дыра, и я в нее заглянул, надеясь увидеть своих однополчан. И в этот момент увидел,