Послушай, – повернулся я к Сьюзан, – если сегодня буддийский праздник, почему служат в католическом соборе?
– Не знаю. Ты у нас католик. Спроси по электронной почте у папы.
Месса началась. Служба и гимны произносились по-вьетнамски, что показалось мне забавным, словно я смотрел дублированный фильм. Я не пошел к причастию, но большинство паствы, включая Сьюзан, двинулось к алтарю. В соборе не было никаких шумоприглушающих покрытий, как теперь в Штатах, и мне это понравилось, поскольку здешние люди не будут пожимать руки, а станут кланяться и биться лбами об пол.
Я заметил, что жители Хюэ одеты лучше, чем их соотечественники, жившие к югу от Облачного перевала. Наверное, решил я, потому, что здесь холоднее, или благодаря атмосфере самого города.
Наконец обогащение многонациональным культовым опытом завершилось, и мы вышли на плац перед собором.
Люди все еще стояли и болтали. Не знаю уж как, Сьюзан разговорилась с вьетнамской четой. Их покорили ее свободный вьетнамский и рудиментарный французский, на котором они тоже говорили.
Короче, мы получили предложение отобедать с семейством Фам. И пока шли в самой гуще их клана, я спросил у Сьюзан:
– Ты им сообщила, что у меня плохой характер?
– К счастью, они не спрашивали ни о тебе, ни обо мне.
По дороге она просветила меня, как вести себя за столом у вьетнамцев.
– Никогда не оставляй палочки воткнутыми в рис – это символ смерти, как поминальные свечи в чашах на могилах и в семейных алтарях. Все передается только на деревянных дощечках. Если тебе что-то передали, ты должен это попробовать. Если ты допил из стакана, тебе его автоматически наполнят. Так что, если больше не хочешь, оставляй половину.
– Совсем как в Южном Бостоне.
– Слушай и не отвлекайся. Вьетнамцы не рыгают, как китайцы, чтобы продемонстрировать, что еда им понравилась. Они, как и мы, считают это неприличным.
– Я не считаю это неприличным. Но не забывай, что я из Джуниор лиг.
Сьюзан нетерпеливо махнула рукой.
– Когда наешься, сунь палочки в ноздри.
– Ты уверена?
– Слушай, что я говорю.
Семейство Фам жило в удобном частном доме неподалеку от собора. Эти люди явно неплохо зарабатывали.
Рис сыпался у меня из ушей после ужина в гостинице. Но это был не повод отказываться от еды.
За столом я оказался зажатым между столетней бабулей и сопливым пацаненком. Зато напротив сидела первейшая красавица этих мест. Она немного говорила по-английски, но недостаточно, чтобы я продемонстрировал ей, какой я обворожительный. Наверное, она была чья-то, но постоянно улыбалась, хихикала и все время предлагала мне дощечки.
Каждый за столом знал по десять английских слов, но все – разные, поэтому разговор шел вполне успешно. Кроме того, большинство из них говорили по-французски, и ко мне внезапно вернулось ограниченное владение этим языком. А те фразы, которые я твердо усвоил по-вьетнамски, никак не подходили для семейного ужина. Хотя мне приходило в голову, не попросить ли мою визави «показать документы».
Сьюзан сидела на другом конце стола и развлекалась вовсю.
Вьетнамцы в окружении семьи выглядели вполне мило, в то время как общественная и деловая жизнь страны летела ко всем чертям.
Рядом со Сьюзан сидел вьетнамец лет тридцати.
– Мистер Бреннер, – произнес он на английском, который я сумел понять, – мисс Сьюзан сказать, вы здесь в шестьдесят восемь?
– В Куангчи, – ответил я.
– Вы сражаться с коммунисты?
– За этим меня сюда прислали.
– Вы убить?
– Ну, возможно...
– Хорошо. – Он встал, что-то сказал остальным и поднял бокал. – За смелого солдата, который убить, – он наклонился к Сьюзан и что-то спросил, – который убить антихристов.
Все выпили, и мне пришлось встать. У меня сложилось ощущение, что здесь собрались одни антикоммунисты, и я бы не удивился, если бы дверь распахнулась и нас всех забрали головорезы из министерства общественной безопасности. Я тоже поднял бокал.
– За храбрых вьетнамских католиков. Хороший красный – мертвый красный.
Публика на мгновение смутилась, но Сьюзан перевела, и все зааплодировали.
Я