что надо угробить еще одного, у меня все внутри переворачивалось. Но если я полагал, что выполняю нечто важное, как верил вракам в 68-м, я должен был исполнить свой долг во имя Господа, во имя страны и во имя Пола Бреннера.
Справа от нас открылся аэропорт Дананг, а за ним – панорама большого города.
Аэропорт. Мне запомнилось, что он был больше сайгонского, потому что его от основания построили американцы. И сейчас, судя по путеводителю, был международным.
– На здешних полосах можно просушить кучу маниока, – сказал я Сьюзан.
– Крупнейший военный и гражданский аэродром, – отозвалась она. – Через несколько лет отсюда можно будет летать в Штаты.
– А как насчет сейчас?
– Время от времени прибывают американские транспортные самолеты.
Я это уже знал. По версии Конуэя, Дананг был вариантом отхода номер три. Пол Бреннер в авиаконтейнере с ярлыком «бананы» или что-нибудь в этом роде. Может, пройдет, а может быть, нет.
Сьюзан вытащила фотоаппарат и сделала несколько снимков аэропорта в отдалении.
– Тебе на память. В этот раз тебя никто не пытается... ну, сам понимаешь...
– Ага.
– Я иногда прилетаю сюда по делам. Ты, кажется, говорил, что никогда не был на Китайском побережье?
– Никогда.
– И на Обезьяньем острове?
– Ненавижу обезьян.
– Видимо, ты жил здесь совсем недолго.
– Семьдесят один час десять минут. И ни на шаг не отлучался с авиабазы.
– Конечно. Хотел вернуться домой.
– В пассажирском кресле, а не в грузовом отсеке.
Я вспомнил еще одно телешоу в последние дни Южного Вьетнама.
– В конце марта семьдесят пятого, когда приближался конец, «Уорлд эруэйз» послали два семьсот двадцать седьмых «боинга» на авиабазу в Дананге вывезти гражданских беженцев. Когда первый лайнер приземлился, к нему рванулись около тысячи отчаявшихся мужчин, женщин и детей. Но южновьетнамские военные решили, что в первую очередь спасать нужно их, а не гражданских, и начали палить в беженцев. Две сотни солдат из части «Черная пантера» не подпускали к самолету никого, кроме своих.
– Ужасно, – проговорила Сьюзан.
– У пилота второго «боинга» были все основания не приземляться, но телекамеры в его машине демонстрировали, как несчастные цеплялись за стойки шасси первого самолета и срывались с высоты над Южно-Китайским морем.
– Господи!
Я попытался представить панику и отчаяние последних дней перед финалом. Миллионы беженцев, целые соединения, солдаты которых, вместо того чтобы сражаться, разбегались по своим углам, паралич власти в Сайгоне и Вашингтоне и отвратительные картины разложения армии и правительства на экранах телевизоров по всему миру. Полное унижение для нас и необратимая катастрофа для вьетнамцев.
Оказалось, что плохие не настолько плохи, а хорошие – не так уж хороши. Все зависит от восприятия, пиара и пропаганды. Обе стороны так долго представляли друг друга нелюдями, что совершенно забыли, что все они люди и все вьетнамцы.
– Никогда ничего подобного не слышала, – проговорила Сьюзан. – Никто мне об этом не рассказывал.
– Может, и к лучшему.
Впереди показался Т-образный перекресток. Я посмотрел на карту и кивнул налево. Кам повернул, и мы поехали дальше. Шоссе вокруг Дананга было забито грузовиками, легковушками и автобусами, и нашему водителю приходилось постоянно уворачиваться при обгонах от встречного транспорта.
Сьюзан посоветовала не спешить, и он пристроился за тяжелым грузовиком и заскучал. Наступил канун Тета, и ему хотелось поскорее вернуться к семье. А получалось так, что придется праздновать с родными только душой.
Дорога пошла на подъем. Впереди замаячила высокая гора, склон которой убегал направо и вдавался в море. Карта показывала, что шоссе шло через гору, но я не мог понять, каким образом. А подъем все продолжался.
– Ты когда-нибудь здесь ездила? – спросил я Сьюзан.
– Да. Я тебе рассказывала. На пыточном автобусе из Сайгона в Хюэ. Это был кошмар. Почти как наше путешествие.
– Угу. Перевал опасный?
– Захватывает дух. Этот перевал здесь единственный. Называется Хайван. По-французски – Col des Nuages.
– Облачный